«Они задушат ее своей посредственностью! — подумал он. — Это — семейство облезлых котов, в котором вдруг появилась благородная и проворная дикая кошка джунглей».
Это сравнение настойчиво приходило ему на ум, потому что, возвращаясь из дальних стран, он за день до отъезда любовался в зоологическом саду Антверпена играми двух маленьких тигрят, сплетавших в борьбе свои гибкие тела, еще не успевшие расслабнуть в неволе.
Сабина перестала хрустеть конфеткой. По отчаянному лицу Кости она поняла, что «бунтарь семейства Липанов» не находит себе места, придумывая предлог, чтобы удрать в коридор и выкурить там шестую запретную сигарету. Ей было известно точное число, ибо они с братом давно состояли в сговоре.
Она подала ему знак, чуть приметно дрогнув ресницами:
— Костя, выйди со мной, разомнемся немного.
Костя встал и словно нехотя пошел за сестрой с видом человека, вечно подчиняющегося чужим капризам. Однако, едва они оказались в узеньком коридорчике, он облегченно вздохнул и потряс сестру за плечи в знак благодарности.
— Уф! Хорошо, что ты наконец сообразила… Я просто задыхался. Ты слышала? «Не помешали ли вам дети своей несдержанностью, ваше высочество?» Буквально клянчил знакомства! Уже готов был полезть в карман за визитной карточкой! Знаешь, новешенькая визитная карточка, составленная по вкусу нашей дорогой маменьки и любезной сестрицы Анни, то есть Ануцы, или Аники: Конст. Липпан, советник апелляционного суда в Бухаресте. Конст. — сокращенно, чтобы выглядело не столь банально, как простой Константин или Костикэ. А Липпан с двумя «пп», потому что так им кажется благороднее. А нашего деда звали Костаке Липан, псаломщик Костаке Липан из Кырлиджь. И я не вижу в этом ничего постыдного.
— Ну почему ты так говоришь, Костя, дорогой? — прервала его Сабина. — С тобой никогда ничему не порадуешься! Ведь все мы так счастливы, что вырвались из нашего города, избавились от — «Эй, кому керосину, керосину-у-у!», от собачонки мадам Штюбей, — помнишь, как она, задрав хвост, скакала через забор? — от всех этих пошлостей, которые тебя первого изводили. И вот не успели мы еще вздохнуть свободно, как ты опять за свое!..
Говоря все это. Сабина живо передразнила и крики Фишеля с бидонами, взвывавшего у калитки: «Эй, кому керосину, керосину-у-у!» — и пискливый голос мадам Штюбей, которая, взгромоздившись на забор, звала свою Фирфирику, улепетывавшую — хвост трубой — навстречу галантным похождениям; девушка готова была изобразить в лицах всех кумушек округи, сходившихся на чаек, чтобы посудачить об отсутствующих, — только бы разгладилось хмурое лицо старшего брата, вечно находившегося в разладе с семьей, с родным городом, со всей вселенной.
Костя закурил, спустил оконное стекло и облокотился на медную перекладину; ветер трепал его густые волосы. Сабина на цыпочках прокралась вдоль стены и встала на страже, готовая подать сигнал тревоги в случае, если кому-нибудь из родителей вздумается выйти из купе, чтобы застигнуть мятежного сына-курильщика на месте преступления. Но вскоре, устав от неподвижного стояния на часах, девушка подошла к дверям соседнего купе и украдкой заглянула туда.
Когда она быстро вернулась к брату, на лице ее была таинственная мина, возвещающая сенсационное открытие:
— Вообрази только: «Пингвин» и «Барбара Убрих» подружились! Сидят и беседуют по душам!
Костя пожал плечами с враждебностью плебея по отношению к той части человечества, которая путешествует в первом классе и к которой он сопричислен только вследствие тирании и снобизма родителей. «Ну и прекрасно! Пусть себе болтают на здоровье. Мне-то какое до этого дело!» — говорил его жест.
Сабина почувствовала, что все ее веселье сразу сникло. С таким братом, как Костя, нет никакой возможности насладиться радостью и красками жизни! Вечно он хмурится, злится на кого-то. Живет только наперекор всем и всему! Будь у него другой характер, он согласился бы, что нельзя вообразить сцены забавнее, чем беседа Пингвина с Барбарой Убрих. Пингвин сидит, выпятив брюшко, пошевеливая короткими ручками, словно куцыми крыльями этих смешных полярных птиц, — поза в точности из учебника географии! Барбара Убрих лихорадочно жестикулирует, тыча свои когти ему в глаза, а теперь неподвижно замерла, наверное, задумавшись о трагедии своей жизни.
Так окрестила Сабина двух людей, увидев их сидящими друг против друга в соседнем купе. Чрезмерно тучный мужчина в черном люстриновом костюме и вздувшемся на животе белом жилете спал, и лицо его блестело от пота, словно обильно смазанное растительным маслом; женщина, тощая как доска, с острым профилем, крючковатыми, как у ведьмы, пальцами и застывшим взглядом была похожа на суфражистку, объявившую голодовку.