Он не видел красоты этого спокойного зимнего утра с ясным небом и прозрачным, чистым воздухом. Не видел прохожих, идущих ему навстречу, мужчин, укутавшихся в меховые шубы, смеющихся и звонко переговаривающихся женщин. Перед его расширенными от мук голода глазами проходили, сменяя друг друга, словно в бреду, только сытые, сытые, сытые люди…
Двери магазинов распахивались, чтобы впустить посиневшего от холода покупателя: оттуда доносился аромат кофе и рыбы, ветчины и маслин, копченостей и апельсинов. Витрины ломились от деликатесов, привезенных со всех концов земли. Кролики и фазаны с капельками крови, застывшей в ноздрях. Корзины креветок. Связки бананов. Зеленые огурцы и константинопольский виноград. Живой лангуст, яркий и блестящий, словно реклама лакокраски, шевеливший огромными усами. Золотистые экзотические фрукты тропиков, аккуратно уложенные в камышовые ящички, тщательно обитые изнутри.
Ион Озун с поразительной ясностью видел перед собой рыбачьи лодки, гоняющиеся за косяками сардин в туманном океане; плантаторов в широкополых шляпах, наблюдающих за неграми с тяжелыми корзинами на плечах; охотника, прицелившегося из ружья в заснеженном сосновом лесу; пароходы и вокзалы, фабрики и рисовые плантации, залитые водой; всю суету нашей планеты — порты, кишащие грузчиками, огромные рынки и бойни, сушильни фруктов и заводи с форелью, небольшие кустики пряностей и гигантские белуги, подвешенные на крюках: все дары флоры и фауны пяти континентов на земле и под землей, в воде и в воздухе; все то, что люди всех рас под всеми широтами возят и грузят, ловят и убивают, искусно взращивают и собирают для этого изобилья магазинных прилавков. Каждый ящик, каждый мешок, каждая коробка проехала с одного края света на другой, чтобы добраться сюда и дразнить его голодный взгляд и обоняние. Никогда он не представлял себе, какая разнообразная и живописная вселенная может вмещаться на прилавке. А главное — какая вкусная вселенная!
Попадаются счастливцы, находящие в снегу кошелек. Есть люди, которых разыскивает телеграмма о получении наследства. Существуют и такие, которые находят в себе мужество просить подаяние…
Пробежал парнишка в белом фартуке, неся в руках две румяные, горячие булки. Что может быть прекраснее запаха теплого хлеба? Когда переломишь булку пополам, разносится такой дразнящий аромат, каким не дано обладать ни одному сладчайшему фрукту. В скольких домах, в скольких тысячах домов Бухареста валяются сейчас куски хлеба, выброшенного в мусорное ведро?! Хорошие большие куски, едва початые ломти…
В доме тетушки, которая вырастила Иона Озуна, ели только черный хлеб. Есть ли что-нибудь вкуснее, чем ломоть черного хлеба с маслом? Утренний ломоть, который получаешь перед тем, как пойти в школу… Старушка учила Иона не бросать крошки в огонь: это грех. Крошки надо высыпать за порог для птиц небесных. Однажды Ион обманул тетку. Она послала его выбросить объедки на двор. Было морозно, как сегодня, время позднее. Иону стало холодно и страшно. Он вышел в коридор, сжав крошки в кулаке, притворился, что приоткрывает дверь наружу, но не вышел, а бросил крошки в печку, которая топилась из коридора. Тотчас же запахло горелым хлебом, словно в подтверждение того, что ни один грех не остается скрытым. Ион быстро захлопнул дверь и, войдя, начал безостановочно болтать, чтобы отвлечь внимание тетки.
Старушка подняла глаза от вязания:
— Тебе не кажется, Ионел, что пахнет горелым хлебом?
— Да откуда? — соврал он, не покраснев и потянув носом. — Тебе почудилось, тетя.
Она называла его Ионелом…
Теперь уже нет никого, кто бы назвал его ласкательным именем. Теперь он один-одинешенек, самый одинокий человек в этом городе. Более одинокий и более голодный, чем нищие в лохмотьях. Никогда он бы не поверил, что можно на самом деле умереть с голоду. Его дядюшка, писарь Тэсикэ, горько предостерегал его:
— Брось ты, парень, эти глупости с писательством и прочим вздором, не то с голоду помрешь! Лучше выучись ремеслу какому или устройся на службу!
Тогда Ион лишь презрительно улыбался: какие отсталые идеи у глупого старика… А теперь он отдал в заклад и его палку: посох с утиной головой из слоновой кости. Он продал и заложил буквально все: часы, запасную пару одежды, книги — все, что можно было обратить в деньги. И вот теперь он уже третий день голодает. Голод выгнал его из берлоги хозяина Панайоти, где от холода замерзли чернила в чернильнице, и он стал бродить по улицам в надежде на чудо: быть может, кому-нибудь понадобятся его рукописи, его руки, его немногие знания…