Он думал: «Пусть свершится чудо…» И действительно, ему стало казаться, что только чудо может отвратить навалившееся на него несчастье. Пока у него были дрова, он сидел за письменным столом до глубокой ночи. Когда дрова кончились, — лежал, съежившись от холода, в постели.
На рождество он продал одежду. Под Новый год раздобыл двадцать лей за трость; эти деньги ростовщик дал ему, быть может, только потому, что прочел в его глазах безнадежную мольбу. И у ростовщиков иногда бывает сердце! А может быть, трость стоила в десять раз дороже, как настоящий музейный экспонат для коллекционеров. И зачем только он так глупо раздал перед отъездом свою коллекцию почтовых марок на память всем мальчишкам с родной окраины…
Бикэ Томеску укатил в турне; он присылает иллюстрированные почтовые открытки с веселыми приветами и с подписями незнакомых веселых собутыльников. Мирел Альказ, недавно вернувшийся с каких-то конгрессов и конференций из-за границы, снова ограничивается посулами и обещаниями. Журналы равнодушно приняли рукописи Иона, предложив ему заглянуть через недельку-другую. Через пять дней надо платить за квартиру… Иначе Панайоти выкинет его сундучок с оставшимся скарбом на улицу, и ему останется только замерзнуть в каком-нибудь пустом вагоне на запасных путях или на скамье в саду Чишмиджиу, как умирают бродяги.
Гудок автомобиля заставил его отойти на тротуар.
В закрытой машине сидел банкир Альфред Гольдам со своей рыжеволосой супругой, закутанной в дорогие теплые меха. Оба чему-то смеялись, оба были круглолицые, бело-розовые и толстые: отвратительная толщина! Бесчувственное, животное благополучие! Таковы сейчас все прохожие, которые толкают его на ходу, бросают на него враждебные или равнодушные взгляды и бегут дальше, подхлестываемые морозом.
Когда он приехал сюда, полный наивной молодой решительности, он хотел завоевать всех и вся, покорив их воображение. Потрясти их равнодушие своим творчеством. Смягчить человеческие сердца, показав им несправедливое, мучительное, чудовищное в обыденной жизни… Тогда он никого не ненавидел, ибо в каждом живом существе угадывал скрытое страдание. Свои произведения он хотел сделать целебным бальзамом. И, готовясь завоевать имя, славу и деньги, он представлял себе рыцарскую красивую борьбу, победив в которой он обернется с улыбкой, словно чемпион по фехтованию, награждаемый аплодисментами.
Теперь ему хотелось бы победить жестоко, грубо, чтобы поставить их всех на колени, швырнуть им в лицо свое презрение, отхлестать свистящим бичом за их сытое бесчувствие. С болезненным удивлением он научился презирать и ненавидеть. Голод заставлял его стискивать кулаки в холодных пустых карманах.
Часы на дворце показывали одиннадцать. Он поспешно повернулся, словно человек, что-то позабывший, чтобы не казалось, что он слоняется взад и вперед без всякой цели. Дойдя до отеля «Континенталь», он решился войти и погреться в холле.
— Господин Константинеску из Ботошани у себя в номере? — спросил Ион у портье.
Тот даже не взглянул на табло с ключами.
— Господин Константинеску из Ботошани у нас не останавливался… Может быть, вам нужен Димитрие Константинеску из Крайовы, такой высокий господин с бородой? А может быть, господин депутат Арманд Константинеску из Джурджу?
— Нет, нет! — убежденно настаивал Ион Озун. — Константинеску из Ботошани. Странно, что он еще не приехал. Он написал мне и назначил здесь встречу!
Чтобы подтвердить свои слова, он полез в карман за каким-то конвертом и сделал вид, будто весьма раздосадован этой неточностью господина Константинеску из Ботошани.
— Может быть, он сейчас приедет, — благодушно предположил портье. — Поезд из Молдовы прибывает в двенадцать часов. Зайдите попозже.
Ион Озун озабоченно призадумался и после сложных соображений принял решение:
— Лучше я подожду. Не хотелось бы его упустить.
— Пожалуйста! — указал портье на соломенное кресло.
— Уф, — облегченно вздохнул Ион Озун, придвигая кресло как можно ближе к батарее центрального отопления.
Согревшись, он увидел будущее в более розовом свете.
Мимо взад и вперед сновали торопливые приезжие и посетители. Кто-то, отойдя в уголок, озабоченно шептал:
— Зайди к Горовицу и сейчас же отправляйся вместе с ним в министерство. Проследи за оформлением документов! И не давай денег, пока не получишь приказа на руки. Не то тебя надуют!
Вошла дама, нагруженная пакетами, и, оставив их у портье, уселась в кресло напротив и стала грызть шоколадные конфетки из круглой коробочки. Ион Озун уставился на нее в полном изнеможении. Дама кокетливо улыбнулась, приняв этот взгляд за восхищенную дань ее пышным прелестям.