II
ЗЛЫЕ ЧАРЫ РАССЕИВАЮТСЯ
— Я бы удовлетворился деньгами! Но настоящими деньгами! Богатством в полном смысле слова. Примерно четвертью дохода американского миллиардера. За деньги можно купить все — славу, женщин, власть! — сказал первый — юноша маленького роста, съежившийся в своем бессменном пальто на рыбьем меху. — Я продал бы свою тень, жизнь, душу, как Петер Шлемиль, за бездонный кошелек или как герой Бальзака из «Шагреневой кожи», — добавил он.
— А я бы хотел женщину, которая меня любила бы. Она вознаградила бы меня за все! — сказал второй юноша с красными веками без ресниц, с редкими волосами цвета пеньки и с прыщавым лицом.
— А мне нужна только власть! Но власть неограниченная, власть над жизнью и смертью, чтобы все дрожали и пресмыкались передо мной, как черви! Власть абсолютных тиранов древности, вождей бесчисленных орд азиатских завоевателей: Аттилы — «бича божьего», Чингисхана, воздвигавшего пирамиды из сотен тысяч черепов. Власть царьков африканских племен. Власть феодальных сеньоров, которые, вернувшись с охоты, распарывали животы детям своих крепостных, чтобы согреть ноги в их внутренностях…
Все с удивлением посмотрели на друга, высказавшего столь неожиданные жестокие желания: это был робкий и мягкий юноша, который не мог пройти мимо нищего, не отдав ему последней мелочи.
Четвертый, которого все в насмешку называли философом, заговорил:
— Разве вы не видите, друзья, чего мы все хотим? Того, чего нам больше всего не хватает. Нам кажется, что счастье там, где оно более всего недостижимо для каждого. Эх, друзья, друзья! Если бы распеленать мумию и сжать в кулаке ее иссохшую душу, то и тогда из этих мощей, окостеневших за три-четыре тысячи лет, брызнет капля честолюбия…
Теофил Стериу начинал день с двойной порции кофе с молоком, двух булочек с маслом и блюдечка топленых сливок; все это подавалось ему в постель ровно в шесть часов утра.
Он обычно открывал глаза, разбуженный скорее всего не еле слышным шорохом шагов по персидскому ковру, а запахом дымящегося молока и кофе, поставленного на ночной столик. Приподнявшись на постели, он довольно урчал, словно котенок, которого почесали за ухом, и начинал сложную процедуру завтрака, которая означала для него одно из немногих удовольствий в жизни; он смаковал еду медленно, отстранившись от современной спешки и от тирании писательского ремесла.
То, как он смешивал в должных пропорциях кофе и молоко в фарфоровой чашке, как осторожно подцеплял серебряной ложечкой жирные сливки с блюдца, походило на священнодействие человека, который умеет угождать прихотям своего желудка. Затем он удобно усаживался в кресле, сложив руки на животе, и около получаса переваривал пищу с полузакрытыми глазами, в халате, погрузив свои бочкообразные ноги в войлочных туфлях в шкуру белого медведя.
На ночном столике громоздились письма и газеты двух-трехдневной давности. Пачки с газетами оставались нераспечатанными, писем накопилась целая груда.
Теофил Стериу абсолютно не интересовался тем, что делается на свете, и еще того менее — что может написать ему какой-нибудь незнакомец.
Поэтому он вскрывал только конверты со знакомым почерком, да и то — лишь через неделю или две после получения, когда каждое известие успевало устареть и никто уже не ждал ответа.
Одно время он пытался бороться против ожирения. Отказался от кофе с молоком, от булочек с маслом и вместо обильного завтрака начинал утро с пятнадцати минут гимнастики по системе Мюллера. Однако система шведского профессора дала осечку: Теофил Стериу за месяц потерял один килограмм в весе, но утратил и всякую охоту работать.
Эта перспектива испугала писателя. Она угрожала самому смыслу его существования.
Поэтому он подчинился старым привычкам и в результате каждый год прибавлял в весе по два-три килограмма, но зато и на полках книжных магазинов прибавлялось по два-три тома его книг. Так шло уже лет десять подряд. Вес автора и его творчества увеличивались в равных пропорциях.
В течение четверти часа полудремоты тело праздно отдыхало в мягком кресле, но мозг работал остро и напряженно.
Именно в эти минуты Теофил Стериу с удивительной четкостью решал судьбы своих героев на предстоящий день. Обручал или убивал их; перебрасывал в другой век или подвергал страшным душевным мукам, по сравнению с которыми пытки инквизиции казались невинной игрой; беспощадно карал за тяжкие грехи или щедро вознаграждал за добрые и великие деяния.
Когда минутная стрелка указывала, что полчаса истекли, судьба всех действующих лиц бывала бесповоротно решена. Покончено было и с бездельем на этот день.