Теофил Стериу входил в ванную, подставлял свое тучное тело под хлещущие струи душа, а затем в свежем белье, тщательно одетый, словно чиновник в министерстве, усаживался за письменный стол и кропотливо работал, не разгибая спины, до полудня, заполняя листы бумаги мелкими, ровными строчками без добавлений и помарок.
Служанке велено было никого не принимать. Теофила Стериу ни для кого не было дома. Телефон со снятой трубкой не отвечал на звонки. Теофил Стериу отгораживался от всей вселенной, поскольку ничто из внешней жизни не представляло для него ни малейшего интереса.
Он писал.
Немногочисленные приятели, которым удавалось переступить запрет и проникнуть в рабочий кабинет писателя, удивлялись голым стенам и возмущались отсутствием какой бы то ни было библиотеки. Теофил Стериу уже двадцать лет не раскрывал ни одной книги. Что мог он узнать из писаний других? В мире не существует ничего нового. Если люди начали летать, то он был уверен, что слишком высоко они не взлетят. Если людей волновали смелые идеи того или иного ученого, то Теофил Стериу знал, что любая мысль человеческая уже приходила в голову кому-нибудь другому.
И глаза его, отрываясь от листа бумаги, исписанного мелким почерком, сразу утрачивали искру жизни, глубоко утопая в складках жира, через который, казалось, не могли проникнуть никакие жгучие тревоги внешнего мира.
…Ровно в двенадцать часов дня он клал ручку на подставку, где уже лежало с полдюжины запасных, со свежими перьями, перенумеровывал страницы, присоединял их к ранее написанным и звонил служанке.
— Что у нас сегодня к столу, Ханци?
Вопрос имел особый смысл, ибо, будучи человеком, лишенным иных услад, кроме гастрономических, Теофил Стериу всегда стремился заранее оповестить свой желудок о том, что может обрадовать или огорчить его. Огорчения случались редко, ибо Ханци была непревзойденной стряпухой. Поэтому, несмотря на ее толщину и уродство, писатель с незапамятных времен окрестил ее «Прекрасной Авророй», по имени знаменитой матери знаменитого французского гастронома Брийа-Саварэна.
Она ничуть на это не сердилась, ибо сердце у нее было золотое.
На этот раз Прекрасная Аврора, сообщив меню сегодняшнего дня, задержалась у порога:
— Там пришел человек и не хочет уходить. Тот господин, который приходил, наверное, раз двадцать, а на прошлой неделе оставил вам пакет. Он говорит, что будет ждать на улице и, если вы его не примете, ляжет на ступеньки.
— Это забавно! — равнодушно удивился Теофил Стериу. — Что же это за человек, который ложится на ступеньках лестницы?
— Его зовут Ион Озун. И он говорит, что вы обязательно должны его принять.
— Еще того забавнее!.. Как это: я должен его принять? — развеселился Теофил Стериу, и глаза его блеснули. — Может быть, это сумасшедший?
— Нет, не сумасшедший. Только по его разговору кажется, что скоро и до этого дело дойдет.
— Вот что… Отнеси ему пакет обратно… Найди его, тут их много лежит… Ты, наверно, знаешь.
Служанка порылась на столике у окна, где лежала целая кипа журналов с ненадорванными бандеролями, желтые конверты с рукописями, пакеты в издательской упаковке.
— Вот он! Я его узнала по красной веревочке.
— Очень хорошо. Отдай ему обратно и скажи, что ответа не будет. У меня нет времени на ответы.
Служанка вышла. Теофил Стериу стал постукивать кончиками пальцев по сукну на письменном столе. «Странные люди, — думал он. — Что может один человек сказать другому? Это, наверно, маньяк или мальчишка, если он с такой настойчивостью добивается разговора с незнакомцем».
Служанка замешкалась. Затем послышался шум, дверь передней хлопнула, и на пороге кабинета появился Ион Озун.
Он был в промокшем пальто, и его рысьи глаза в самом деле светились отчаянием, граничившим с безумием.
Он снова не ел целый день. В последний месяц он стучался во все двери: продал за триста лей перевод бульварного романа «Сын миллионера», получил долг с приятеля, вернувшегося из турне, в свою очередь взял у него взаймы, питался только хлебом с чаем.
Он исчерпал все и не видел более никакого выхода.
Какой-то авангардистский журнальчик опубликовал его рассказ. Но журнал не платил гонорара, а, наоборот, печатался только на даяния сотрудников. К тому же, по-видимому, заразившись неизлечимой неудачливостью нового молодого сотрудника, журнал приостановил выход как раз, когда оповестил о предстоящих важных переменах.