Теперь Пингвин проснулся, и они оживленно разговаривали, словно были знакомы с давних пор. Диалог этих двух персонажей, являвших собой предельный карикатурный контраст между представителями рода человеческого, казался Сабине самым уморительным зрелищем на свете. Какая жалость, что не удается расслышать их слов, тогда было бы еще забавнее! Наверняка говорят какие-нибудь глупости вроде героев смешных американских кинокомедий перед тем, как те начинают колотить груды тарелок, стукаться головой о потолок купе и гоняться друг за другом по узеньким лесенкам… Барбара Убрих повиснет, зацепившись космами, а Пингвин, словно пивной бочонок, закупорит проход своим животом.
Бедный Пингвин! Бедная Барбара Убрих! Вопреки комической внешности, какой наделила их природа и прожитая жизнь, в их разговоре не было ровно ничего веселого. И доведись Сабине услышать его, она, при всей своей жизнерадостности, вероятно, приуныла бы от предчувствия скорбных встреч, какие бывают на этой земле.
Когда Пингвин, астматически пыхтя и вытирая испарину, влез в вагон, он даже не взглянул на попутчицу, посланную ему случаем. Тяжело опустившись грузным телом на диван и поохав, он обмотал потную шею носовым платком и немедленно задремал. Пассажирка в противоположном углу купе вздрогнула от удивления и уже готова была заговорить с ним, словно вспомнив что-то из далекого прошлого, но потом отказалась от своего намерения. Так протекли долгие часы, мужчина похрапывал, а женщина пристально всматривалась в заплывшее жиром лицо, пытаясь найти в нем едва проступавшие черты иного образа — молодого, живого, задорного.
На станции Бузэу Пингвин проснулся. Он зевнул, протер глаза, снял влажный платок с шеи. Ему показалось, что незнакомка дружелюбно улыбается; улыбнулся и он, так, из приличия, спрашивая себя, с кем она его путает. Но вот мало-помалу, сквозь туман минувших лет забрезжило воспоминание. Увы, как издалека пришло оно!
Если б они столкнулись на улице средь бела дня, то, конечно, прошли бы мимо, не узнав друг друга. А ведь они были товарищами по университетской скамье, но от тех лет в них ничто не сохранилось.
Они растроганно пожали друг другу руки и разговорились. Стали вспоминать, вглядываясь в лицо собеседника и находя в изменившихся чертах опустошительные следы времени.
Она возвращалась на родину после семнадцати лет отсутствия с дипломом доктора Сорбонны, званием доцента, научными титулами и работами, со скромной, но надежно установившейся репутацией специалиста. Бессонные ночи, книги, лаборатория, лишения, мужественно перенесенные в чужой стране, затянули ее лицо сеткой мелких морщин, словно сорванный незрелым и иссохший плод. Голос неприятно дребезжал, как надтреснутое стекло, во всем облике было что-то навсегда убитое химическими формулами и сухими научными трактатами. Мужчина не мог оторвать взгляда от сожженных кислотами рук, потерявших женственность и грацию, изъеденных растворами колб и дымом реторт.
А ведь она была когда-то такой живой и шаловливой; она поднимала к весеннему небу такие трепетные руки, такие нежные глаза, полные юной мечты, — а теперь перед ним сидела чужая женщина с пронзительным голосом, отталкивающим нервным тиком, с остекленевшими глазами!
Особенно раздражал ее пристальный взгляд, заставлявший Пингвина отводить глаза. Казалось, она безжалостно оценивает его, разбирает каждую черточку, неумолимо сравнивает с кем-то другим, давно умершим, похороненным, чье имя он присвоил, но не смог отнять всего того свежего, чистого, благородного, что тот унес с собой.
— Я слышала, что ты стал известным писателем!.. В наших газетах, которые я время от времени получала, о тебе говорилось как о крупной величине… Ты позволишь старой приятельнице поздравить тебя?
— О, — защищался Пингвин. — Все это преувеличено! В моих книгах так мало того, во что я когда-то верил, того, что я на самом деле должен был высказать!..
— Ты был честолюбив, а стал скромен! Ты хотел завоевать мир, а теперь я встречаю тебя разочарованным, — быть может, потому, что это завоевание оказалось слишком легким?
— Нет! Просто я был молод, а теперь молодость ушла… Смотри, до чего я растолстел! Питался мертвецом! Тем прежним «я», которого я сам и убил!
Женщина засмеялась, неприятно зашипев тонкими лиловато-синими губами; затряслась ее безобразная шляпка суфражистки.