Ион Озун не двинулся с места. И вдруг выпалил:
— А знаете ли вы, что я украл, чтобы утолить голод?
— Очень плохо, что вы украли, чтобы утолить голод, — невозмутимо пожал плечами Теофил Стериу. — На еду в вашем возрасте можно заработать трудом!
— Это еще не все! Я украл последний кусок хлеба у рабочего, у бедного человека. Он говорил со мной по-дружески. Дал мне место у огня… А я, дождавшись его ухода, украл его хлеб и убежал. Я тогда не ел три дня. Это случилось месяц назад.
— А почему вы говорите мне все это? Я ведь не духовник. — Теофил Стериу снова начал постукивать пальцами по столу.
Но взгляд его уже не был равнодушным. В нем загорелись искорки понимания и сочувствия.
— Зачем вы говорите мне это? — повторил он свой вопрос с нарочитой резкостью.
— Говорю потому, что мне нужно кому-нибудь признаться. Облегчить душу. Уже пять месяцев я ищу в этом Бухаресте с миллионом жителей человека, который выслушал бы меня. И не нахожу его. Я ищу способ быть чем-нибудь полезным, но моя работа никому не нужна… Я никогда не знал, что бедность может быть таким страшным страданием!
Теофил Стериу протянул через стол свою толстую волосатую руку и положил ее на слабую холодную руку Иона Озуна.
— А я это знаю, сынок. Я тоже страдал от голода и бедности. И тогда я понял, что бедностью нельзя гордиться, что бы там ни болтали моралисты. Ведь первая забота бедняка состоит в том, чтобы избавиться от бедности. Но тогда же я понял, что страдание необходимо. Оно углубляет нашу душу, заставляет нас переживать, именно оно отличает нас от животного… Настоящая драма наступает тогда, когда мы вовсе перестаем страдать. Страдание несет в себе надежду на освобождение. Оно дает цель в жизни. А самое главное в жизни — это преследовать цель; дело не в том, чтобы достичь ее! Когда ты достиг цели, ты мертвый человек! Видишь, как странно… Каждый начинающий имеет право надеяться, что он переборет судьбу, что он сам построит свое счастье. Он отправляется на войну, полный решимости победить любой ценой. Это его и поддерживает. Но горе ему, если он действительно победит! У победителя больше нет никакой надежды! Вот вы считаете страшным несчастьем, что судьба заставила вас украсть кусок хлеба. А я уверяю вас, что лет через двадцать, если, к несчастью, вам удастся «выразить себя», как вы говорите, то будете тосковать по вкусу корки этого украденного хлеба… Вы его больше никогда не обретете!
Ион Озун покачал головой.
— Это вы говорите мне в утешение, господин Стериу. Ведь каждый человек мстит за пережитые страдания, иронизируя над ними. Когда человек посмеивается над прошлыми мучениями, он думает, что стал сильным. Да не только думает! Это самый верный признак того, что он на самом деле стал сильным.
— Да я вовсе не иронизирую, — добродушно возразил Теофил Стериу. — И вовсе не думаю, что стал сильным. Что значит «быть сильным»? Вот видите, мы не можем понять друг друга. Человек создан так, что он верит в добродетель и искренность только подневольных, отчаявшихся, побежденных. Ведь что вы сейчас думаете обо мне? Что я добился своего! А искренность такого человека не что иное, как расчет и лицемерие… Но оставим это, а лучше ответьте мне без обиняков на мой вопрос: когда вы в последний раз обедали?
Ион Озун опустил глаза.
— Вчера утром я выпил стакан чаю с четырьмя рогаликами. Двенадцать лей. Но можно сказать, что я уже полтора месяца по-настоящему не обедал.
— Посмотрите-ка на этого юношу! — Теофил Стериу воздел свои жирные короткие руки к потолку, словно обращаясь к невидимому слушателю. — Он не ел по-человечески уже полтора месяца, но он не нуждается в обеде. Он хочет славы! Этот возраст просто ужасен, господа! Я уверен, что у вас в комнате печка не топится. Ну-ка скажите, с каких пор?
— Уже два месяца, — признался Озун.
— Нечего сказать! И как это допустили ваши друзья?
— Нет у меня друзей. Я никого не знаю.
— Ну конечно. Один как перст… После всего, что вам пришлось пережить, не находите ли вы, что лучше приискать другое занятие? Вы молоды. У вас еще есть время. Или вы упорствуете в своей самоубийственной идее?