— Упорствую! — Ион Озун пытался придать твердость своему голосу, взгляду, лицу; но слова его прозвучали вяло, надломленно.
— Я так и знал. Болезнь неизлечима! — засмеялся Теофил Стериу. — Ну, моя совесть чиста перед богом. Я сделал все возможное, чтобы исцелить вас. Чего нельзя, того нельзя! А теперь снимайте пальто и пообедайте со мной. Суп, наверное, остыл, суфле пересохло, а жаркое подгорело. Но мы будем выше этого. В вашем возрасте это не имеет значения, а в моем возрасте означает некоторое разнообразие. И не заставляйте себя долго упрашивать.
Ион Озун встал со стула. Струйки растаявшего снега образовали на ковре у его ног своеобразную географическую карту: озера и пруды, реки и микроскопические архипелаги.
— Не обращайте внимания! — хлопнул его по плечу Теофил Стериу своей жирной тяжелой рукой. — Вы внесли в мой распорядок некоторый беспорядок. Может быть, как раз в этом я и нуждался.
Он позвонил и приказал служанке подать на стол второй прибор.
После второй чашки черного кофе, поставив на стол рюмку с коньяком, Теофил Стериу прищурил глаза и долго рассматривал своего молодого гостя, и в его грустном взгляде, утратившем обычное вялое равнодушие, вспыхивали искры веселья.
Внезапно он спросил, улыбаясь:
— Вы говорите, что взяли украдкой кусок хлеба?
— Украл, а не взял! — поправил Ион Озун, не краснея. — Я украл кусок хлеба, последний кусок хлеба у рабочего. Украл и убежал… Так что вы сидите за столом с вором!
— Ничего! — ответил Теофил Стериу, продолжая улыбаться. — Вы честно предупредили меня. Я пригласил вас сто к лу, будучи полностью осведомлен… Я знал, с каким отвратительным воришкой разделяю я сегодня свой хлеб, заработанный в поте лица моего в прямом и переносном смысле слова.
Чтобы продемонстрировать прямой и переносный смысл своих слов, писатель вытер салфеткой лоб и лысину, покрытые каплями испарины.
Ион Озун от души обрадовался шутливому и снисходительному тону начавшегося разговора.
— Значит, вы меня поняли?
— Быть может…
— И простили?
— По-видимому…
Глаза Иона Озуна увлажнились.
— А я, как подлец, осмелился наговорить вам таких гадостей, таких несправедливостей, таких… Как вернуть эти слова обратно?
Теофил Стериу сделал ему знак успокоиться, подняв свою коротенькую руку с широкой пухлой ладонью.
— Не волнуйтесь! Я вас понял и простил, ибо не нашел в вашей истории ничего непростительного. Ничего особенно нового и странного. Ведь и я… Да, и я в вашем возрасте и почти в таких же обстоятельствах чуть было не украл хлеб…
— Чуть было не украли, однако этого все же не случилось? — поспешил спросить Озун, словно сожалея, что Теофил Стериу ограничился простым намерением. — Это большая разница…
— Никакой… Я не сделал этого только потому, что обстоятельства были не столь благоприятными, как у вас.
— Вы слишком жестоки! Теперь вы смеетесь над моим проступком, — вздохнул Ион Озун. — Это горько! Клянусь вам, что я этого не заслуживаю…
Поднеся рюмку к губам и отпив лишь несколько капель, Теофил Стериу медленно заговорил, глядя поверх головы Озуна, куда-то мимо, вдаль, в прошлое:
— Не нужно клясться. Я вам верю. Ведь я сказал, что все понимаю. Я же сказал, что и сам пережил это. Я тоже не ел тогда целых два дня…
— А я три, — напомнил Ион Озун о преимуществе в двадцать четыре часа в качестве смягчающего обстоятельства. — Три дня!
— Тем более, — возразил Теофил Стериу. — Таким образом, извинения, которые я могу привести перед лицом потомков, будущих биографов и правосудия, грешат нехваткой целых суток по сравнению с вашей историей. Я нахожусь в невыгодном положении…
— Но законы и правосудие не карают намерений! — вскипел Ион Озун. — Иначе не существовало бы людей без судимости! Какой даже самый порядочный человек не питал хоть раз в жизни самых преступных и отвратительных намерений?..
— Совершенно верно! — подтвердил Теофил Стериу. — Вы совершенно правы. Каждый человек представляет собой кладбище неосуществленных намерений. Добрых или скверных неосуществленных намерений. К несчастью, вы совершенно правы.
Он сделал паузу и, словно возвращаясь из далекого прошлого, устремил взгляд на сидящего напротив него юношу.
Улыбнувшись, он указал на рюмку с коньяком, до которого его гость почти не дотрагивался, — то ли от непривычки, то ли из застенчивости, и снова заговорил: