И Теофил Стериу, откинувшись жирным затылком на высокую спинку стула, расхохотался, колыхаясь всеми складками своего необъятного живота.
Ион Озун увидел, что действительно на страницах юридического фолианта остались бесцветные следы капель пота, которые, не будучи предупрежденным, он скорее принял бы за следы слез.
— Похоже на следы слез? — угадал его мысль Теофил Стериу, перестав смеяться и снова остро и проницательно глядя на него прищуренными глазами. — К сожалению, это не слезы… Только капли пота, который тогда прошиб меня, хотя судьба несчастной Луизы Менар могла бы исторгнуть из глаз читательниц сентиментальных романов целые ручьи, потоки, реки слез…
Вот слушайте и помните при этом, что отчет содержит только точную запись хода судебного процесса, без всяких комментариев. Тут обвинительный акт, речь прокурора, показания обвинения, показания свидетелей, речи адвокатов и приговор суда. Словом — судебное досье. Ни строчки вымысла! Жизнь, действительность без всяких прикрас, без цветочков стиля… И этого достаточно!..
Так вот! Луиза Менар, по профессии прачка, старательная, трудолюбивая, тихая девушка, жившая в маленьком французском городке, похожем на те румынские городки, из которых вышли мы с вами, зарабатывала себе на хлеб честным трудом и пользовалась должным уважением в окружавшем ее маленьком мирке. Никто никогда ни по малейшему поводу не подвергал сомнению ее честность… Но девушка была не только тихой и трудолюбивой, она была еще и хорошенькой.
И вот однажды она, как мы выражаемся, согрешила. И в результате у нее родился ребенок, как мы выражаемся, дитя любви. А как известно, подобных детей ждет столь горькая жизнь, что правильнее было бы называть их детьми беды или горя… Общественное мнение по этому поводу сейчас же разделилось, как это бывает везде и повсюду: за и против нее. Большая часть жителей городка не нашла причин осуждать девушку. Тем более что отец ребенка, рабочий, призванный на военную службу, считал себя ее женихом, будущим мужем и ожидал лишь срока освобождения из армии, чтобы жениться на ней и признать ребенка. Эта часть общества состояла, однако, из простых людей, небогатых и скромных, того же сословия, что и она, — людей, которые не пользовались услугами прачек и гладильщиц, а стирали и гладили свое белье собственными руками…
Но оставалась другая часть населения, из более высоких сфер и с более взыскательной моралью: клиенты и клиентки Луизы Менар из церковных и мирских кругов, — в данном случае это безразлично, — люди нетерпимые, ханжи и догматики, когда дело касается нравственности, добродетели, соблюдения форм и приличий, всего несокрушимого костяка общества и мелкобуржуазного лицемерия, В этой среде к делу отнеслись совсем по-иному. Там так легко не прощают! Как? Внебрачный ребенок? Мать внебрачного ребенка?
Хм! Ребенок, плод адюльтера, — еще туда-сюда; мать такого ребенка — еще сойдет! Проглотить нетрудно, как ложку касторки. Но с Луизой было совсем не то… Клиенты отказались давать ей работу, словно по единодушному молчаливому соглашению, как это записано в буржуазном кодексе морали. В лачугу грешницы пришел голод и прочно обосновался там на целых два года. Бабка была больна и немощна; ребенок целые дни хныкал и кричал: «Мамочка, хлебца, кушать хочу!..» Несчастная мать выбивалась из сил, чтобы заработать на хлеб для трех голодных ртов. Разве это не героизм?
— Тема для романа! — признал Ион Озун, прибавив однако: — Тема для романа, но довольно банальная, избитая, мелодраматическая.
— А я говорю: героизм! — повторил Теофил Стериу. — При чем тут романы! Это героизм без всякого преувеличения. Но героизм не может устоять перед голодом; мы с вами изведали это, как мне кажется, на своем опыте! Итак, однажды, проголодав двое суток, — а мы с вами тоже знаем, что это такое, — с той только разницей, что там голодал не один человек, а трое, — Луиза Менар вошла в булочную, как вошел и я в бакалейную лавку, с намерением попросить хлеба взаймы: большую буханку на троих.
Как и в моем случае, в лавке не было никого. Как и я, она подождала; никого! А на прилавке — полно хлеба! Свежий, горячий хлеб, только что вынутый из печи; аромат, превращающийся в пытку для голодного… У нас с вами есть опыт, и мы можем понять это лучше, чем другие… У нее тоже начала кружиться голова, она протянула руку, взяла хлеб, — взяла, но не украла! Подождала еще немного, а потом вышла на улицу и отправилась домой на глазах у всех, отламывая от буханки кусочки и жуя на ходу; ведь за эти двое суток она страдала больше бабушки и ребенка, потому что отдавала им последние крохи…