— А я вижу, напротив, что ты остался все тем же! Олитературиваешь жизнь!..
Толстяк хотел что-то добавить, но лишь неопределенно махнул своей коротенькой рукой. Он давно знал, что слова не могут выразить всего, что остается смутным и навеки невысказанным в душе каждого.
Оба помолчали; отведя глаза, уставились в темноту, в которой экспресс с пыхтеньем прорубал туннель. За окном тянулись черные поля, поглотившие очертания деревень. Ночная бездна таинственно скрадывала пространство.
Единственный огонек плясал снаружи на стекле: отражение вагонной лампочки летело рядом, словно подвешенное во мраке, такое близкое и ясное, что казалось, достаточно открыть окно, чтобы схватить его рукой. Но стоит лишь спустить стекло — и огонек, пустой обман зрения, исчезнет, и снаружи останется лишь непроницаемый, угрожающий мрак.
— Всю жизнь меня сопровождал такой мираж, — сказал мужчина, указав рукой на иллюзорный свет за окном. — Для других, к примеру и для тебя, насколько я понял из твоих недавних слов, моя судьба кажется завидной. Все, чего я желал когда-то, — ты помнишь, как мы целыми вечерами строили планы на будущее? — все это сбылось… Разве не так? Можно даже сказать, что действительность намного превзошла самые дерзновенные мечты и замыслы. Слава! Груда написанных книг! Академия! А главное, сбылось то, что мы в былые времена считали наивысшим счастьем: возможность «выразить себя». Помнишь, друг мой, как нам нравилось тогда это выражение?
— Еще бы! — засмеялась женщина, показав испорченные, поредевшие зубы. — Конечно, помню; ведь ты был заклятым врагом тех, кто искал счастья «вовне».
— Именно так. Вся окружавшая нас молодежь была одержима вульгарным честолюбием: одни жаждали политической карьеры, другие — состояния, третьи — прочих земных утех; только мы с тобой понимали друг друга и считали, что сделаны из другого, особого теста… Мы ведь нашли ключи счастья! Тайный шифр! Как ты верно припомнила, мы открыли, что величайший секрет счастья состоит в том, чтобы отдаться внутреннему призванию и не искать ничего вне самих себя. Ты довольствовалась лабораторией. Мне же не нужно было ничего, кроме комнаты с письменным столом где-нибудь в тихом месте, укрытом от шума и глупой суетни… Только бы выразить себя! Я боялся, как бы не задушить скрытую во мне вселенную. Поскольку ты так хорошо все помнишь, я уверен, ты не забыла и того, как вечно поддразнивала меня, прерывая мои пышные претенциозные разглагольствования о том, что я не принадлежу самому себе. Что мой единственный долг — выпустить на волю тот мир, который я взрастил в своей душе… В тот день, когда мы с тобой расстались и каждый пошел своей дорогой, в тот день, когда я бросил факультет, лаборатории, опыты и формулы — все то, к чему не ощущал призвания, — помнишь ли, друг мой, что пожелала ты мне в тот день?
Женщина на мгновенье закрыла глаза. Ее лицо, не освещаемое остекленевшим взглядом, казалось бледным и неподвижным, как у мертвеца.
Затем она снова взглянула на него жестким пронизывающим взором и сказала:
— Если не ошибаюсь, я пожелала тебе самому построить пьедестал собственного памятника… Груду книг! Курган, который не вместился бы в университетской библиотеке в отделении великих классиков, для назидания будущим поколениям студентов!..
Своими крючковатыми, загрубелыми пальцами она обрисовала в воздухе силуэт воображаемого кургана и откинулась на спинку дивана, прищурив глаза, словно измеряя на расстоянии реальный пьедестал и прикидывая, выдержит ли он такого толстого великого человека.
Толстый великий человек кивнул головой и снова вытер пот с шеи.
— Так вот, друг мой, эти книги я написал! Не такую груду, но гораздо больше, чем все мои современники! Книги принесли мне все то, чего я от них не просил. Как видишь: Академия, слава, даже деньги! Ха-ха! Особенно деньги, мне, у которого частенько не бывало монетки на кусок хлеба поутру! Я возвращаюсь из своего имения, — думала ли ты, что я стану владельцем имения, — я, который каждый раз в конце месяца ломал голову, как бы заплатить за комнату? Я еду из своей виллы, — думала ли ты, что у меня будет вилла, у меня, жившего в лачуге рядом с курятником, где петух заменял мне часы, заложенные в ломбарде? Я еду к издателю с рукописью, вон она, в чемодане, аккуратно напечатанная на машинке, словно административный отчет, — думала ли ты, что у меня будет пишущая машинка?.. Я знаю, что завтра мне будут почтительно кланяться на Каля-Викторией люди, имена которых я не помню, даже если и знавал их когда-то… Я теперь привык слышать за своей спиной благоговейный шепот незнакомцев: «Это Теофил Стериу, писатель, романист, президент Академии!» Привык — и остаюсь равнодушным. Быть может, все справедливо укоряют меня в одном: я не соответствую традиционному облику литератора!.. У меня нет пышной шевелюры!.. Нет романтической осанки! Я обыкновенный господин с большим брюхом и лысиной. В остальном же все единодушны: я самый великий талант, самый могучий жизнеописатель, самый тонкий психолог… Самый-самый!.. Попадался ли тебе в руки хоть какой-нибудь мой роман?