И в результате даже те, кто защищал обвиняемую на первом суде, те, кто выступал в ее пользу, принеся присягу как свидетели, теперь, когда она приехала на второй суд, уже на вокзале встретили ее враждебными взглядами и словами, полными ненависти, отвращения, негодования… Заслуживает ли, восклицал адвокат, несчастная, укравшая хлеб, этого последнего, самого ужасного и жестокого наказания, господин судья?
Второй факт, приведенный на суде защитником, также превосходил всякое воображение романиста. Читатель, прочтя подобный роман, отшвырнул бы книгу, недоверчиво покачав головой: слишком явное преувеличение!
Однако адвокат процитировал эту явно преувеличенную историю опять-таки из досье судебного процесса над другим человеком, укравшим буханку хлеба, — на этот раз в Англии, в Лондоне. За несколько лет до этого лондонский судья Хоукинс, справедливо славившийся как один из самых строгих судей во всей Британской империи, осмелился оправдать вора, укравшего хлеб и приведенного в суд под вооруженной охраной. Более того, судья этим не ограничился.
В Англии хлеб украл безработный, у которого была куча детей, мать, бабушка и племянница. Вся эта орава терпела голод два дня. Так же, как и Луиза Менар, английский рабочий бродил около булочной, с вожделением глядя на хлеб в витрине. Он так же зашел в лавку, и там тоже никого не оказалось. Он взял хлеб и отнес детям. И точно так же без уверток признался в содеянном, обязавшись уплатить за хлеб из первых же заработанных денег. И все свидетели, включая арестовавшего его полицейского, так же засвидетельствовали, что обвиняемый пользуется в своем квартале репутацией безупречной честности, трудолюбия и воздержания.
— Я спрашиваю вас снова, — так ли это было? — задал вопрос судья Хоукинс.
— Так!
— В таком случае арестованный оправдан. — И, обращаясь к обвиняемому Адамсу Смиту, судья добавил: — Вы украли! Кража перед лицом закона остается кражей, касается ли дело хлеба или золотого слитка. Но если закон не предусматривает этого различия, то моя совесть толкователя закона обязывает меня поступать так, как подсказывает разум. И вот что велит он мне сделать, после того как я оправдал вас!
Сняв с головы судейскую шапочку, Хоукинс бросил в нее полфунта стерлингов, пустил по кругу в зале суда и пересыпал собранные деньги в шапку оправданного.
— Я не просил милостыни и жалости! — пробормотал человек, укравший хлеб. — Я искал работы и правосудия…
— Правосудие вы от меня получили. Что касается работы, то в законах, которые я применяю, это не записано. Поэтому нет речи и о милостыне и жалости… Это все, что я могу сделать, не попирая закона.
Но судья на этом не остановился. Увидев, что единственным человеком в зале, который не вынул кошелька, чтобы внести свою лепту, был тот самый булочник, который подал жалобу о краже хлеба, судья спросил его:
— Будьте любезны сказать мне, почему вас не было в лавке? Где вы находились в это время?
— Я забежал с приятелем в соседний трактир, и мы с ним выпили по стакану виски.
— Скверно!
— Только один стаканчик…
— Все равно скверно!
— Почему скверно?
— Скверно, говорю я вам, как представитель закона…
— Но, господин судья, разве по закону я не имею права выпить по стаканчику виски с приятелем на свои же деньги?
— Этого вам закон не запрещает.
— Тогда в чем же дело?
— Сейчас я прочту вам, в чем вы нарушили закон, — сказал судья, раскрывая кодекс — Указ королевы Елизаветы от тысяча пятьсот девяносто второго года, имеющий силу закона и поныне, запрещает торговцам под страхом тюремного заключения и штрафа покидать лавку и оставлять двери настежь, — пойдут ли они выпить о приятелем стакан виски на свои деньги или по более основательным причинам, за исключением пожара или наводнения. Ходили ли вы тушить пожар?