— Нет, — призналась женщина, не сводившая с собеседника пристального стеклянного взгляда и слушавшая с напряженным вниманием, словно следя за весьма важным лабораторным опытом, предназначенным выявить любопытнейшие явления. — Нет! Ведь я говорила тебе, что только сейчас возвращаюсь на родину. Впрочем, если б даже мне и подвернулась твоя книга, у меня не нашлось бы времени ее прочесть… Ведь и я целиком и полностью посвятила себя «самовыражению».
— Ну, что же, тем лучше. И для нашей старой дружбы тебе лучше никогда и не читать моих книг. Жалкая игрушечная комедия, куклы, набитые опилками! Жалкая пародия, жалкие суррогаты живых людей, которых, может быть, когда-то я и носил в своей груди! Все они мне противны, и все-таки я не могу от них отказаться, как не может извращенный человек отречься от тайного порока. Я всегда жил только ими, реальная окружающая жизнь меня не интересует. Я ее не вижу. Ее нет… С утра я усаживаюсь за стол, как усердный писарь, и не встаю со стула, пока не выполню урока. Когда набирается должное число страниц, я передаю их секретарю для перепечатки, а затем вручаю издателю, который хватает изящно перевязанный пакет, взвешивая его на глаз и на ощупь: столько-то страниц, столько-то печатных листов, такой-то тираж!.. Такая-то сумма — автору, с тремя-четырьмя нулями на конце. Я получаю завидные гонорары. Безмятежно внимаю похвалам. Позволяю себя фотографировать и не возмущаюсь, когда другие обнаруживают подлинную жизнь в моих историях, где все шито белыми нитками.
Он сделал паузу. Было ясно, что так он не говорил еще ни с кем и никогда. Он повернулся, так что диванчик застонал под его тяжестью, и продолжал:
— Вот так я и «выразил себя», старый друг мой! Ради этого-то я отказался в жизни от всех страстей, всех чувств и удовольствий, от благородных безрассудных порывов. У меня нет ни жены, ни детей, ни друзей. Я умею только часами сидеть за письменным столом и писать, писать, писать… Я избегал всего, что, как мне казалось, могло отвлечь меня от моего призвания. Призвания населить мир еще несколькими десятками марионеток… Разве так представлял я себе миссию писателя? Разве я думал тогда, что она может стать просто профессией… Ты помнишь? Я хотел взвалить тяжелую плиту на могилу умирающего мира; хотел своими книгами подготовить дорогу миру рождающемуся. Что же осталось от тех героев, которых я тогда смутно прозревал? Иной раз вечером я ложусь в постель, боясь, что они придут во сне, схватят меня за горло и затрясут, вопрошая: «Во что ты нас превратил?» Когда и как произошло это постепенное падение — я и сам не знаю… Вот тебе роман, единственный правдивый роман Теофила Стериу, и я никогда не напишу его, мой старый друг!
Теофил Стериу кругообразным движением вытер пот с жирной лоснящейся лысины. Затем повернулся и опустил оконное стекло.
Свет в окне исчез. Осталась лишь тьма, овеваемая ветром приближающейся осени; тьма, в которой потонули безлюдные поля и жилье человеческое и лишь время от времени вырисовывались угольно-черные деревья, уносящиеся мимо, назад, в мрачную, печальную пустыню.
Воодушевление, ненадолго оживившее черты отечного лица и зажегшее искры волнения в маленьких глазках, угасло. Мужчина равнодушно поглядел в окно и перевел на попутчицу равнодушные глаза, которые все видели, все знают и ни от чего уже не дрогнут. Сонные отуманенные глаза, заплывшие жиром.
Немного спустя он проговорил словно про себя:
— И как подумаешь, что еще находятся дураки, готовые вновь начать всю историю сначала!..
Теофил Стериу, произнося эти слова, не мог представить себе, что окажется пророком, до такой степени близким к истине и во времени и в пространстве.
В том же самом экспрессе, тремя вагонами ближе к хвосту поезда, на деревянной скамье третьего класса, в густом махорочном дыму, в едком запахе сапог и пота путешествовал именно такой молодой человек, отправившийся «повторить всю историю сначала». Был он долговяз, длинноволос и ни на минуту не смыкал глаз.
Все увиденное вокруг, все переживаемое в эту решающую ночь казалось Иону Озуну чрезвычайно интересным. Было бы непростительно упустить хоть что-нибудь… За те семь часов, что ехал он со своим деревянным, обитым жестью сундучком и с узелком бедной одежды, он успел изучить всех своих попутчиков и для каждого выдумал мрачную жизненную повесть.