— Милостивый государь, правосудию нет дела до благоприятной или неблагоприятной атмосферы! — продолжал упорствовать Константин Липан. — Оно выполняет свой долг и тогда, когда общественное мнение, введенное в заблуждение, видит жертвы там, где есть только преступники.
«А я верно разгадал его! — думал Мирел Альказ, причисляя Липана к разряду тех людей, в среде которых журналист жил, знал их уязвимые места и не упускал случая этим пользоваться. — Это лицемер, опасный тип, холодный и хитрый, у которого все продумано и рассчитано. Он нацепил на себя маску фанатического слуги правосудия, поджидая, пока не представится случай с шумом подать в отставку и немедленно вступить в какую-нибудь оппозиционную партию. Даже одет он с ханжеским убожеством. Копит денежки неизвестно каким путем, а потом через несколько лет окажется, что он строит себе четырехэтажный дом, записанный на имя жены…»
Так думал он с привычным профессиональным цинизмом, но говорил вслух нечто совсем другое:
— Полностью согласен с вами, господин Липан! Правосудию, подлинному, честному и непримиримому правосудию нет дела до благоприятной или неблагоприятной атмосферы, в которой развертывается его деятельность. Оно действует согласно собственной совести. Однако бывают счастливые совпадения, когда хорошо осведомленное общественное мнение предвосхищает намерения правосудия. И мы надеемся, что будем удовлетворены — я говорю сейчас от имени общественного мнения! — через несколько дней, когда правосудие даст свое заключение по делу, которое до сих пор избегали затрагивать все ваши предшественники.
— Если я не ошибаюсь, вы имеете в виду дело нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан»? — вмешался о хорошо разыгранной наивностью Фреди Гольдам.
— Может быть, об этом, а может, и о чем-нибудь другом! — парировал с такой же непринужденностью Мирел Альказ.
— Это дело чрезвычайно щекотливое, — высказал свое мнение князь Барбу Мушат. — Ведь Иордан Хаджи-Иордан…
— Он здесь! — по-театральному прозвучал бас самого Иордана Хаджи-Иордана, который собственной персоной появился на пороге гостиной. — Он здесь, чтобы выразить вам нижайшее почтение, ваше сиятельство, за то, что вы, вне всякого сомнения, собирались встать на его защиту, в чем он, впрочем, нисколько не нуждается!
И он вразвалку вошел в комнату, раскачиваясь всем своим коренастым сильным телом и раздвинув в широкой улыбке тяжелые челюсти, прикрытые огромными усами. Казалось, сюда явился последний доисторический человек в Европе. Последний, кто до наших дней прятался в пещерах. Однако его костюм был безупречного покроя; рубашка блистала белизной.
Вошедший обвел глазами гостиную и, найдя, кого искал, воскликнул с преувеличенной радостью:
— Добрый вечер, дружище Джикэ! Судя по удивлению, которое я читаю у тебя в глазах, ты меня не очень-то ждал…
— Почему?.. Я именно думал… Что за идея!.. Как раз сейчас… — пробормотал, заикаясь, Джикэ Елефтереску.
Иордан Хаджи-Иордан шумно расхохотался и потряс руку министра с такой силой, словно хотел выдернуть ее из плеча.
— Я и не сомневался, ваше превосходительство! Превосходительство — и дружище Джикэ! Я и не сомневался, что ты меня поджидаешь, хотя человек, более склонный к подозрительности, чем я, бог весть как расценил бы внезапную немилость добрейшей госпожи Эльвиры, которая вот уже несколько месяцев забывает приглашать меня на ваши изысканные танцевальные вечера, где одни танцуют в гостиной на паркете, а другие — на проволоке в тайном кабинете!.. Но я человек простой и не раб этих пустых условностей. Четверть часа назад я проходил мимо ваших окон. Вижу — свет. Я и решил: забегу домой, надену на всякий случай одежду поприличней, зайду, поздороваюсь и сразу же уйду! Это, конечно, в том случае, если друг Джикэ не угостит меня рюмочкой коньяка! Как в старое доброе время, когда ты подписывал письма (ты помнишь, о каких письмах я говорю? Я сохранил их все до единого) — когда ты подписывался: «твой брат Джикэ»…