Все слушали с изумлением, жадным любопытством и с каким-то злорадством.
Все знали, что досье дела нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан» находится в руках прокурора Липана и что через несколько дней, вслед за скандальным делом «Осиас — Младовяну — Континентальный банк» разразится и этот долгожданный скандал. Крупная акула Иордан Хаджи-Иордан уже был вызван в прокуратуру по серьезным обвинениям. А теперь он с циничной наглостью явился в дом министра юстиции, о чем на следующий день, несомненно, будет шептаться и судачить вся столица.
Константин Липан только часто моргал, не понимая, в какой клубок змей он попал. Он искал взгляда Джикэ Елефтереску, но министр отвел глаза.
Этот взгляд перехватил Хаджи-Иордан. Нефтяной магнат подошел к Липану, протягивая обе руки — грубые и сильные:
— Какая приятная неожиданность, господин генеральный прокурор! Только друг Джикэ умеет устраивать приятелям такие сюрпризы! Я давно уже хотел познакомиться с вами поближе и поговорить пообстоятельнее, без спешки… Эх! Нам есть о чем потолковать, и уверяю вас, я мог бы порассказать вам такого, что у вас волосы дыбом встанут. Ведь у каждого свои досье и свои архивы. Но оставим это!.. Мне о вас много рассказывал мой парнишка Никки. Он ведь одноклассник и добрый приятель одного из ваших сыновей, и я никогда не возражал, если они выпрашивали у меня автомобиль для невинной прогулки по окрестностям. Могу сказать, что я радовался такой дружбе между ребятами. Я свято чту дружбу, это хорошо знает мой друг Джикэ!
Слепо шаря рукой, Константин Липан нащупывал на столике розового дерева свои очки. Без них он не мог разглядеть в тумане лицо говорящего. Он лишь смутно различал улыбку, мощные скулы и крупные зубы, которым впору дробить кости, словно клыкам хищного зверя.
Мирел Альказ хотел было потихоньку улизнуть. Однако Хаджи-Иордан заметил это.
— Ты хочешь уйти, друг Мирел? — загремел он. — Значит, нюха газетчика у тебя нет ни на грош! Как, ты ретируешься в тот самый момент, когда танцевальный вечер у Джикэ обещает стать занимательным? Кстати! У меня есть для «Воли» кое-что еще более интересное. Несколько сенсационных писем, которые вдвое поднимут тираж твоей газеты за какие-нибудь сутки… Если ты наберешься терпения, мы сейчас перейдем в заповедную келью. — Он показал на кабинет Джикэ. — Ты ведь знаешь! В секретку! Мне-то хорошо известна эта исповедальня! Не раз там бывал! Правильно, друг Джикэ?
Джикэ Елефтереску силился смеяться как можно веселее, словно испытывал приятнейшее удивление.
— Замечательный тип! Цельный человек! — обратился он к генералу Игнациу Заломиту, который оказался его ближайшим соседом. — Как вы находите, генерал?
Генерал Заломит, который был глух как пень, понял его слова на свой лад:
— Слишком много для артиллерии и слишком мало для пехоты! Пехота — это душа армии… Я, милостивый государь, говорил это еще Митицэ Стурдзе в девяносто девятом — девятисотом году!
Константин Липан нашарил свои очки и с отчаянием посмотрел на дверь, ведущую в другие комнаты, где остались Елена и Анни.
— Вы тоже собрались уходить? — усмехнулся Иордан Хаджи-Иордан, положив руку на колено прокурору, словно забирал его себе в собственность. — Ну и чудеса, господа! Все норовят уйти… Просто эпидемия какая-то…
«Во всем этом виновата Елена, ее пристрастие к светским связям, охота за женихами для Анни!» — подумал Константин Липан и, найдя себе таким образом внутреннее оправдание, со вздохом остался сидеть на месте, в плену у сильной волосатой руки.
Тем временем Елена Липан тоже оказалась пленницей в холле, отведенном для представителей среднего пола. После нескольких незначащих вопросов, на которые не требовалось ответов, Эльвира Елефтереску исчезла, обещав вскоре вернуться. Однако она сейчас же забыла о Елене: ее неодолимо влекло в «дансинг», где она надзирала, направляла и поощряла, где с жадным наслаждением вдыхала возбуждающий запах духов и испарины, дым восточных сигарет с опиумом и английских с медом, холодящий аромат оранжада и острощекочущие флюиды коктейлей.
Тем не менее, покидая Елену Липан, госпожа министерша передоверила ее сухопарому и зябкому старичку лет восьмидесяти; горло его было закутано клетчатым шерстяным шарфом, а глаза слезились, как у шимпанзе, угасающего от чахотки в суровом северном климате. Елена Липан не расслышала его имени в веселом всплеске джаза, уловив лишь слова… «наш ученый профессор»…
Ученый профессор размачивал в чае сухарики и меланхолично жевал. Он, однако, весьма обрадовался, найдя слушательницу, которой мог поведать нечто весьма сенсационное, касающееся… угрей! Старик внезапно оживился, словно бездыханное тело при гальванических опытах.