— Поскольку я надеюсь, что мы станем друзьями, хорошими друзьями, разрешите дать вам дружеский совет. Бросьте этих паршивцев и уделите пять минут моему несчастному кузену Гуцэ!.. Смотрите, какой у него несчастный вид!.. Я замечаю, что моя тетушка уже с четверть часа посматривает на вас неодобрительно. Вы нарушаете ее проекты. А жаль! Мамочкин Гуцэ, как мы его называем, этот маленький, невзрачный Гуцэ будет очень удобным супругом. Посмотрите, как у него вытянулся нос от ожидания…
Гуцэ Мереуцэ действительно грустил в одиночестве, повесив свой длинный нос, напоминавший хобот. Танцевать он не умел; ни в его внешности, ни в разговоре не было ничего, что нравится женщинам; раскосые глаза, вытянутые к вискам, непомерно длинный и толстый носище; в этом зале, где все дышало весельем и возбуждением, он битых два часа неподвижно просидел на стуле, словно хмурый могильщик веселья.
Он непритворно и откровенно обрадовался, когда Анни Липан подошла и села рядом. Эльвира Елефтереску уже заранее настроила его, авторитетно заявив, что эта избранная ею девушка — именно эта и никакая другая — составит счастье его жизни. И Гуцэ сразу же влюбился в Анни.
Ему, приехавшему из заштатного пыльного городишка, где единственными представительницами прекрасного и слабого пола были неказистые работящие жены и дочери болгар и татар, Анни Липан показалась небесным созданием. К тому же, будучи весьма земным существом. Гуцэ сразу сообразил, что, устроив таким образом свою семейную жизнь, он навсегда обеспечит себе протекцию госпожи министерши, а тем самым прочное положение. Ана Липан означала не только будущую супругу, но и карьеру.
— Вы устали танцевать, барышня? — глупо спросил он, теребя пуговицы пиджака, не зная, куда девать свои некрасивые, весьма волосатые руки.
— Вовсе нет! — высокомерным тоном ответила Анни Липан, глядя на него через плечо. — Я отнюдь не устала. Наоборот, я пришла пригласить вас потанцевать, видя, что вы не…
— К сожалению, я не танцую, — признался Гуцэ, устыдясь сего недостатка, и в тот же миг с отвращением упрекнул себя: «Не так, дурень! Разве так отвечают будущей невесте! Надо было сказать: «Впервые в жизни, мадемуазель, я действительно жалею, что не брал уроков танцев, как прочие счастливые смертные в этом зале».
Сознание своей неизлечимой неполноценности в искусстве беседы окончательно выбило Гуцэ из колеи, и он замолчал, продолжая дергать одну из пуговиц.
Ана Липан холодно и высокомерно разглядывала его сквозь полуопущенные ресницы. Так это, значит, и есть предназначенный ей супруг? Какое право имеют они навязывать ей на всю жизнь этого неотесанного, нелепого урода. Был бы у него, по крайней мере, другой нос… да хоть бы знал, куда девать руки!
— Вы давно живете в Бухаресте? — спросила она, чтобы сказать что-нибудь.
— Меня перевел сюда дядя Джикэ два месяца назад. Я после окончания войны все время оставался в Добрудже, там мне отчаянно надоело! Можете себе представить, барышня, ведь я до сего времени никогда не бывал в Бухаресте!
«Оно и видно!» — чуть было не ответила Ана, но сказала она вслух совсем другое:
— Столица чересчур возбуждает всякого рода тщеславие. Настоящие характеры формируются только в провинции. Там человек становится глубже. А главное — имеет возможность познать себя и закалиться.
— Именно так, мадемуазель, — обрадовался Гуцэ, немедленно сочтя себя личностью с сильным характером, отстоявшимся и перестоявшимся в провинции.
Но на этом его красноречие иссякло, и он снова замолчал.
Ана Липан полюбовалась собой в зеркальце, вынула из сумочки губную помаду и подкрасила губы. Гуцэ Мереуцэ уставился на нее восхищенными глазами сторожевого пса из добруджанских овчарен, где он однажды, во время судебного следствия, полакомился отменной брынзой.
Из глубины зала Эльвира Елефтереску посматривала на них с покровительственным одобрением: «Прелестная парочка! Они рождены друг для друга!» И поднявшись с места, она, шурша своей шелковой броней, отправилась к танцующим парочкам, чтобы поощрять других будущих счастливцев.
Джаз взвыл еще громче. После двухчасового почти непрерывного неистовства, казалось, новый порыв нервного возбуждения, новый спазм бешеной одержимости вновь охватил всех присутствующих, подстегнув пятерых музыкантов. От грохота барабана зазвенели стекла, саксофон заливался рыданиями, перешедшими в гортанный хохот, клавиши рояля извергали потоки звуков; к реву музыки присоединились гиканье и свист танцующих в такт судорожному дерганью джаза. Пудра расплылась на лицах, с ресниц сползла черная краска, растекаясь вокруг глаз, воротнички взмокли, пальцы оставляли влажные отпечатки на платьях — но все продолжали безостановочно кружиться, топча ногами липкую начинку пирожных и конфеты с ликером.