Среди этой грохочущей сумятицы невозмутимо расхаживал князь Антон Мушат, заложив руки за спину, словно арабский эмир на европейской выставке. К нему подошел Мирел Альказ.
— Прежде чем уйти, я хочу выразить нижайшее почтение хозяйке, mon prince. Жаль, что вы не присутствовали на политико-экономико-финансовом совещании! Этакую сценку не каждый день увидишь!
— Меня оставляют равнодушным подобные сцены, дорогой Мирел, — отозвался князь Антон, беря Альказа под руку. — Я никогда не захожу туда. Я ничего в этом не понимаю и не питаю никакого пристрастия к такого рода интригам, лишенным всякой тонкости. Достаточно того, что мой кузен Барбу никогда не упускает подобного случая… Для этого он родился, для этого и живет! Когда ему случается подвезти меня сюда на автомобиле, мы расстаемся при входе и встречаемся у выхода. Меня гораздо больше забавляет смотреть на молодых.
— Но вы же говорили, что презираете современную молодежь, которая, по вашим словам, лишена всякого стиля. Еще на днях вы ушли отсюда возмущенным, метали громы и молнии! — напомнил Мирел Альказ.
Князь Антон Мушат обвел взглядом через монокль судорожно дергающийся зал и улыбнулся.
— Да, возмущался — и все же прихожу сюда. Эта молодежь, дорогой Альказ, и раздражает и привлекает меня. Раздражает, ибо в ней нет ни тайны, ни стиля. А притягивает, потому что она проходит сквозь жизнь, как пушечный снаряд… Я пытаюсь понять ее! И поскольку мне это не удается, то я увлекаюсь ею, как всякой неразрешимой проблемой, от которой отказываешься вечером, но вновь берешься за нее поутру.
— Развлечения, чувства и удовольствия других людей, всегда кажутся нам нелепыми, mon prince! — афористически изрек Мирел Альказ. — Тем более это относится к чужим порокам и притязаниям.
— Возможно!.. Во всяком случае, женщины и сейчас очаровательны, как и раньше. Но и их я не понимаю… В мое время их сердце было элегическим убежищем, А теперь в их сердцах грохочет джаз. Они — точный слепок сегодняшних мужчин, которые разучились их любить. Мужчины лишь пользуются женщинами, за неимением времени их завоевывать. Грубостью они их берут и расстаются с ними столь же грубо… В мое допотопное время — перед войной — мужчина зачастую добивался славы и успеха для того, чтобы соблазнить женщину или чтобы пожертвовать этим во имя женщины. А теперь все сводится к альковным делам. Альковным в фигуральном смысле, ибо в современной холостяцкой квартире прежним альковам нет места. Любовь — это незначительная деталь между двумя поездками на автомобиле и танцевальной вечеринкой. Приглядись внимательней… Что бросается в глаза, когда ты наблюдаешь эти тридцать — сорок парочек, вертящихся тут в акробатическом ритме?
Мирел Альказ посмотрел, но ничего не заметил. Пожав плечами, он признался:
— У меня нет ни на грош наблюдательности, mon prince, хоть этого настоятельно требует моя профессия.
— Ты не наблюдателен, так как идешь в ногу с временем, дорогой Мирел, и ты лет на тридцать моложе меня. А у меня есть перспектива! Я отстал и поэтому располагаю перспективой… И вот я смотрю и поражаюсь: все молчат! Это лишь тела, прильнувшие друг к другу. Утрачена прелесть беседы, вся изысканность этой дуэли на тонких клинках… Им нечем поделиться: ни мыслью, ни чувством… Эта жизнь под рокот тамтама не допускает разговоров. Здесь грохочет джаз, на дороге — стреляют выхлопными газами машины… Да и о чем им говорить? Что высказать? В их смехе нет иронии, удовольствия их примитивны. У меня есть племянник, сын кузена Барбу. Впрочем, прекрасный юноша. Он всегда поддразнивает меня, когда я предаюсь воспоминаниям молодости, и удивляется, как это я сумел в те времена промотать три состояния. Удивляется, как можно было жить, когда не существовало автомобилей, самолетов, моторных яхт… Для этой молодежи жизнь — спорт, а весь свет — беговая дорожка. Все их честолюбие — шоссейная гонка в прямом и переносном смысле. Видя впереди себя автомобиль, гонщики прижимают его к обочине и нахально выскакивают вперед… Но вот и госпожа Елефтереску! В ней еще сохранился романтизм эпохи вальсов и первых танго.
— Вы тут злословите о моих детях, князь, и вы, господин Альказ, с вашей журналистской нескромностью! — Госпожа Елефтереску погрозила им пальцем с претензией на ребяческое кокетство, отнюдь не идущее к ее массивным формам.
— О нет, сударыня! — в один голос запротестовали оба. — Напротив, мы восхищались этим бурным оживлением.