Внимательно прислушивался он к возбужденному спору двух торговцев, сидевших у входа, и жадно отмечал достойные запоминания подробности. Он не сводил глаз с одного из них, упорно уставившегося в свою засаленную шляпу-котелок, как будто именно оттуда вытаскивал он свои доводы, словно из цилиндра фокусника. Не терял Озун из виду и другого, который, с хитрой миной пощипывая рыжеватую бородку, внезапно перебивал собеседника сокрушительной репликой:
— Ну, а что, если Герш Гольденберг не сможет достать денег? Если у него все опишут и продадут с молотка?
— Герш имеет на своей стороне справедливость, — прочитал на дне шляпы торговец с бородой патриарха и с припухшими веками, лишенными ресниц.
— А какое банку дело — имеет Герш справедливость или не имеет! Банку нужны деньги, а не справедливость!.. Если Герш думает, что в наше время можно накормить детей справедливостью, так пусть он пойдет в суд, возьмет эту самую справедливость, принесет в пакете домой и даст ее поесть детям. Я хочу посмотреть, как он накормит девять голодных ртов справедливостью. Я всегда говорил, что Герш — большой дурак!..
Ион Озун молниеносно воссоздал фантастическое существование Герша, который имеет справедливость, но не имеет денег. Он вывел Герша из низенькой темной лавчонки с ламповыми фитилями и комьями синеватой соли на полках и отправил его в суд за справедливостью; потом он привел Герша домой, в темную душную комнату, где спала, уткнувшись в красные подушки, куча отпрысков разного пола и возраста, требующих еды, а не справедливости.
Ион усадил Герша на хромую замызганную табуретку, где тот застыл в каменной неподвижности, сгорбившись под грузом страшной ноши и склонив голову на руки при меркнущем свете керосиновой лампы.
— Герш, я тебе оставила супу и жирной селедочки, — говорит ему жена, придвигая тарелку и отрезая ломоть халы, — Хая Иделович привезла свежие дунайские селедки, такие хорошие селедки, так что даже была ой какая драка за то, кому достанется самая большая! И Хая накричала на меня перед людьми, чтоб мы завтра же уплатили долг. Она говорит, что такая большая бочка хороших селедок обойдется в целое состояние, а ей никто не дает товара в кредит.
Герш отодвигает тарелку. Он ничего не слышит. Ничего не видит. В горле у него застрял комок. Хая требует долга. Банк тоже требует долга. А дети — дети требуют еды.
— Герш, что с тобой сегодня, почему ты ничего не ешь, Герш?
От Герша Гольденберга и двух торговцев Ион Озун перевел свой острый, рысий взгляд на солдата, который спал с открытым ртом, привалившись затылком к стене, так что видно было, как при каждом всхрапывании под слишком широким воротником прыгает вниз и вверх кадык, словно живое существо, силящееся вырваться наружу. Затем его глаза остановились на женщине, кормившей грудью ребенка с противными красными, будто из резинки, деснами; на жандарме, зажавшем между коленями свой карабин и каждые пять минут сплевывавшем сквозь зубы; на крестьянах, которые, как возчики на привале, развязав сумы, угощались черным хлебом, брынзой и луком, раскрошенным ударом кулака; он посмотрел на городскую мещанку, принаряженную, нарумяненную, как пасхальное яичко, в шляпке ядовитого зеленого цвета, словно ярь на медном котелке; на одноногого инвалида, который отстегнул свою деревянную ногу и положил ее поближе под руку для острастки двух хихикающих мальцов, чьи губы и пальцы почернели от кожуры грецких орехов, украдкой сбитых в соседских садах; на женщину из Буковины с пышной грудью под узкой безрукавкой; на весь этот люд, теснящийся в нестерпимой духоте вагона; потирая бока, занемевшие на жестких досках, зевая и почесываясь, куря и поплевывая, они рассказывали случайным, едва знакомым попутчикам о своих горестях и несчастьях.
Он разгадывал судьбы всех этих людей, подправляя и придавая им завершенность, ибо намеревался превратить каждого из увиденных типов в персонаж романа, героя повести или жертву душераздирающей драмы.
Он ощущал пьянящую гордость при мысли, что отправился завоевывать столицу, как неизвестный бедняк, в темном углу вагона, смешавшись с жалкой толпой, которой суждено навек остаться безымянной. Позже в своих воспоминаниях он расскажет об этом весьма трогательном эпизоде.
Он нарочно не посягнул на четыре банкнота по тысяче лей, в неприкосновенности лежавших сейчас у него в кармане. Он мог бы купить себе билет второго класса, но решил, что так будет лучше: надо с самого начала испытать все невзгоды, закалить себя с юности, преодолеть как можно больше препятствий, и тогда победа будет полной, принадлежащей целиком ему одному.