— Яйца?
— Каждый день. При моих средствах это — основная еда.
— Вот видите, что и требовалось доказать.
— Но, господин профессор, я по целым дням хожу голодная и все равно толстею! За эту зиму я прибавила шесть килограммов. Это что-то страшное! Вы подумайте, ведь я актриса! Что обо мне скажет публика! На какую роль я могу претендовать? Не знаю, что мне делать, господин профессор!
— Гимнастику надо делать! Двигаться побольше!
— Делаю я гимнастику. И двигаюсь. И все равно толстею! Это настоящая трагедия, господин профессор! Спасите меня! Дайте мне лекарство!
Доктор Михайл Поп-Спэтарул пожал плечами; вся его снисходительность исчезла.
— Все лекарства в вашем случае либо вредны, либо бесполезны. На свете существуют люди тучные и люди тощие. Вы принадлежите к категории тучных, я — к категории тощих. Тут ничего не поделаешь. Надо смириться! Органическая фатальность! Гормоны, железы внутренней секреции, обмен веществ — все это слишком сложно… До свидания, барышня!
— Значит, я осуждена, профессор?
— Окончательно, бесповоротно и беспощадно! — с нетерпением ответил врач, беря со стула шляпу.
Осторожно пробираясь по мрачному коридору, он с раздражением думал о странных противоречиях, которые сопрягаются в душе человека. До этих пор он восхищался глубоко человечным состраданием этой женщины, бодрствовавшей днем и ночью у изголовья незнакомого ей человека, с такой естественной простотой выполнявшей неприятные обязанности сиделки: вынести ночную посуду, собрать в баночку мочу для анализа… Но сейчас она, казалось, предстала во всей своей женской суетности и внутренней пустоте: «Что обо мне скажет публика? Это настоящая трагедия! Спасите меня! Значит, я осуждена?..» Можно подумать, что речь идет о жизни и смерти…
Он сердито хлопнул дверцей машины, приказал шоферу ехать и, сорвав бандероль с медицинского журнала, углубился в чтение, чтоб не видеть людей и не думать о них.
Соня Виишоряну вернулась в комнату Иона Озуна, осторожно ступая на цыпочках в своих войлочных туфлях. Ее двойной подбородок, покрытый легким пушком, дрожал, как у ребенка, который вот-вот расплачется.
На последней репетиции режиссер под веселое хихиканье ее собратьев предупредил, что впредь он сможет давать ей только комедийные роли. Она стала притчей во языцех всего театра. И никто ей не верит! Считают своим долгом отпускать шуточки по ее адресу, собирают остроты и карикатуры из юмористических журналов, где высмеиваются толстые женщины.
Она вздрогнула и обернулась: ей показалось, что Ион пошевелился. Но он только всхлипнул во сне. Как ребенок, которому снится дурной сон. Соня осторожно поправила ему подушку под головой, натянула повыше одеяло.
Присев на стул, она некоторое время глядела на больного, положив руки на колени; халатик распахнулся, открыв полные груди. Взгляд ее был по-матерински растроганным. Соня Виишоряну ощущала в себе героические, благородные побуждения и была искренне и глубоко взволнована этим неожиданным открытием. Все, что она до сих пор сделала — эти бессонные ночи, упорное бдение, тягостные услуги, — все это она совершила безотчетно, повинуясь безотчетному порыву. «Вы были просто великолепны, барышня!» — сказал ей доктор Поп-Спэтарул.
Быть может, она рождена не для театра, а совсем для другого. Она всегда мечтала о семейной жизни, о домашнем хозяйстве. Выращивать птицу, купать детей, ждать мужа к обеду, отглаживать ему одежду… Гулять с ним под руку по воскресеньям, после кино зайти в пивную. Но теперь пути назад уже нет. До старости ей суждено играть второстепенные роли и переносить похоть мужчин, которых привлекают ее пышные прелести: директора труппы, режиссеры, сотоварищи, театральные хроникеры — все они щадили и терпели ее только после того, как она соглашалась на торопливые свидания в меблированных комнатах со скрипучими диванами…
Все мужчины одинаковы.
Все они были ей противны. Внушали омерзение, И всех их она ненавидела.
Ей и самой казалось странным, как смогла она победить отвращение и в течение двух недель преданно ухаживать за этим незнакомцем, как родная сестра. Быть может, потому, что он всегда был крайне вежлив, встречаясь с ней в коридоре. Может, и потому, что она догадалась, как он тяжко нуждался и всю зиму молча страдал в своей комнатушке. А может быть, потому, что, заболев, он уже не казался ей мужчиной — из числа тех, кто с маслеными глазами раздевал ее, цинично ощупывая тело: перед ней был беспомощный ребенок, переносившийся в бреду в другой мир, где нет скотских желаний и скрипучих диванов…