Швейная машинка стучит в глубине коридора. Заика-студент повторяет параграфы. Кто-то хриплым голосом спрашивает того господина, который храпит.
Ион Озун снова полностью включился в жизнь берлоги папаши Панайоти. Его опять раздражают шумы. Опять он знает, кто вышел и кто пришел. Ночью он слышит по углам шелестенье множества черных тараканов. Весна властно зовет его на улицу, а он все еще пленник постели и вынужден воссоздавать по звукам жизнь маленького, пошлого и душного мирка, ограниченного узким коридором с двенадцатью дверями и двенадцатью бедными жильцами…
Ну вот наконец он кончил! Теперь у него хоть мало-мальски сносный вид!..
Он поднимается на ноги, чтобы поставить тазик. На обратном пути он смотрится в зеркало, отражающее его в длинной ночной рубашке до колен. До чего тощ — настоящее привидение! Он придвигается поближе и разглядывает глубоко запавшие глаза. Вылитый Лазарь, восставший в саване из гроба!
Услышав шаги у двери, он быстро скользнул в постель и смирно улегся под одеяло. Соня Виишоряну снова будет журить его. Не позволяет сделать и шага без разрешения. Ужасная тиранка!
— Опять вставали? — рассердилась она еще у порога. — Придется привязывать вас к кровати! А, понимаю, — усмехнулась она, подойдя поближе. — Ваша милость изволила прихорашиваться!
— Я был похож на факира! — защищался Ион Озун. — Да к тому же мне скучно! Скучно! Подумайте, мадемуазель Соня, ведь на дворе весна, а мне же не сто лет…
— Лучше примите лекарства!
— Да я принимал… — безмятежно соврал Ион Озун.
Соня Виишоряну недоверчиво проверила скляночки.
— Что-то не похоже… Все больные просто ужасны! Едва начинают выздоравливать, как пренебрегают лекарствами, которые их спасли… Скажите честно: принимали вы их или нет?
— Честно говоря, забыл… — признался Ион Озун.
— Я так и знала! Его милость забыли. Изволили заниматься своей внешностью!
Соня Виишоряну налила лекарства на ложечку; Ион нехотя выпил. Между актрисой и больным установилось чисто мужское товарищество, и Соня, пользуясь завоеванным правом, безжалостно муштровала Иона. Впервые нашелся мужчина, который подчинялся ей. Правда, этот мужчина воскрес из мертвых, и она помогла этому чуду свершиться. При нем она забывала, что она женщина и что он, Ион, мужчина, которому не сто лет. Она входила к нему в небрежно запахнутом халатике, причесывалась в его комнате и даже просила его застегнуть ей пуговички корсажа на спине, собираясь в город.
— Вот теперь я чувствую, что набираюсь сил! — объявил Ион Озун. — Я понял это, когда меня впервые потянуло к сигарете… Когда вы разрешите мне курить?
— Это еще что! — рассердилась Соня. — Чтоб я этого и не слышала! Будьте благоразумны…
— Ладно! Придется мне пошарить по карманам, не найдется ли завалящего окурка…
— Я уж заранее обшарила ваши карманы.
— Ой, в какое рабство я попал! — пожаловался Ион Озун.
Соня Виишоряну не обратила никакого внимания на сетования больного и, усевшись на край кровати, заговорила о том, что с утра накипело у нее на душе:
— Послушайте, что я расскажу. Ваш дружок, господин Бикэ, сейчас в Тимишоаре. Я получила от него открытку. Он дублер Тони Буландра. Вот уж кто не страдает от излишней скромности!
— У него есть талант, — возразил Ион Озун, отодвигаясь к стенке, чтобы дать местечко Соне. — Талант и вера в себя. Уверенность — вот чего в первую очередь не хватает вам, барышня.
— Вам легко говорить. Для мужчины в театре достаточно иметь талант и быть трудолюбивым… А для нас это потруднее. Вы не можете себе представить, на какие мерзости приходится закрывать глаза, если хочешь получить роль. А когда получишь, начинается кое-что похуже…
Говоря, Соня Виишоряну жестикулировала так, что полы халата распахнулись и обнажили пухлое белое тело с бархатистой кожей и соблазнительными складочками. Груди были слишком большими, но молодо и крепко торчали в стороны. При каждом ее движении открывались подмышки с шелковистыми черными волосами. Ион Озун не мог отвести глаз. До сих пор ему казалось, что у блондинок должны быть светлые волосы и под мышками…