Елена Липан с изумлением и восхищением смотрела на свою дочь, которая так быстро и дотошно проникла в тайны столичной политической и юридической жизни, в которой сама Елена ничего не понимала. Ана говорила авторитетно и несколько презрительно, словно обращаясь к людям, неспособным уловить все тонкости дела.
Действительно, через несколько дней после достопамятного эпизода в доме Джикэ Елефтереску правительство пало. Все те, кто рыл яму другому, кубарем покатились в общую могилу.
Новый министр юстиции сместил Константина Липана с поста генерального прокурора. Дело Хаджи-Иордана замяли. Но за три года пребывания Джикэ Елефтереску в оппозиции его игра прояснилась и принесла плоды. Он укрепил свое положение в партии. Все знали, что ему предстояло возглавить ее, так как он сумел устранить всех опасных соперников и завоевать большую популярность среди избирателей, считавших его рыцарем справедливости: разве он не доказал этого еще в молодые годы, когда судили человека, укравшего буханку хлеба? С тех пор Джикэ не отступил — не в пример всем прочим! Наоборот, он яростно преследовал обманщиков и мошенников даже в рядах своей собственной партии! Теперь поговаривали, что он снова придет к власти, и тогда Константин Липан опять займется чисткой. Газеты уже начали упоминать его имя в непременной связи с именем будущего министра юстиции.
— Вот так обстоят дела! — закончила Ана. — Папа снова станет генеральным прокурором. Но ему никто не завидует. Он окажется в чрезвычайно трудном положении. Жорж как раз вчера рассказывал, что адвокаты и судьи во Дворце Правосудия судачат об этом повсюду — в зале ожидания, на лестницах, в буфете, в перерывах между заседаниями… Джикэ Елефтереску допускает колоссальную ошибку! Он, еще не зная папы, думает, что сможет его использовать — и точка. Ну, а папа — настоящий человек долга, и не остановится, когда министр скажет ему: довольно! Он дойдет до конца, невзирая на любой риск… Поэтому-то я и удивляюсь, как он разрешает Неллу дружить с Никки, а тебе, Сабина, — с Виорикой Хаджи-Иордан. Папе еще предстоит столкнуться с ним, и тогда Хаджи-Иордан уже не выскользнет у него из рук… Это знают все, и лучше всех это знает сам Хаджи-Иордан!
— Я во всем этом ничего не понимаю!.. — вздохнула Елена, испуганная столькими сложностями и опасностями, о которых она и не подозревала. — Дети дружат между собой… Кто может им помешать?.. Мне они кажутся вежливыми и благовоспитанными. Виорика часта приглашает Сабину, Никки бывает у Неллу, а Неллу ходит к нему. Правда, папа не в курсе всего этого. Но что бы он мог возразить?
— Не знаю, — пожала плечами Ана. — Я высказала свое мнение. Папа бывает ужасно забавен со своей чрезмерной щепетильностью! В этом отношении Жорж гораздо рассудительнее. Он живет на нашей грешной земле.
С этими словами Ана надела перчатки и собралась уходить.
— Побудь еще немного, Анни, — попросила Елена. — Скоро придет Конст. Он целый месяц тебя не видел.
— Невозможно, мама. Сегодня вечером мы идем в театр. Премьера «Ключей грез» — драматической поэмы Леона Мэтэсару. Говорят, очень удачная пьеса. В театре будет весь Бухарест…
У Елены мелькнула мысль попросить Ану, не возьмет ли она в театр и Сабину. Но она всегда ждала, чтобы приглашение исходило от самой Аны, а та, по-видимому, совершенно забыла те времена, когда подобный вечер показался бы ей самым волнующими значительным событием.
— До свидания, мама! До свидания, Сабина!
Поцелуй был равнодушным, словно между чужими людьми.
В передней Ана надела норковую шубку. Елена Липан немедленно оценила ее в пять тысяч пар обуви по двадцать четыре леи за пару.
Дверь за Аной захлопнулась, разделив два мира, между которыми уже давно не существовало ничего общего.
Оставшись вдвоем с Сабиной в комнате с обветшалой, уродливой мебелью, Елена Липан хотела что-то сказать. Но потом только махнула рукой, загрубевшей от работы по хозяйству.
Сабина, видимо, угадала ее невысказанную мысль. Она посмотрела на мать, сгорбившуюся, постаревшую, сегодня особенно грустную. И, убежав в свою комнату — бывшую комнату Анни, — девушка беспричинно разрыдалась, зарывшись лицом в подушку.
Комната переменила хозяйку, но мрачные стены по-прежнему теснили душу, словно вознесшаяся до самого неба черная стена из старой сказки.
Гуцэ Мереуцэ ждал, сидя на табурете и держа в руках перчатки. Словно Константин Липан номер два, в точной, но все же уступающей оригиналу копии, он каждые пять минут вынимал из жилетного кармана часы и затем клал их обратно с немым, но выразительным упреком.