— Для меня дочь Хаджи-Иордана — загадка, — признался Мирел Альказ, продолжая свой обзор. — Он привез ее два года назад из-за границы. Она не танцует, не кокетничает, не ходит на вечеринки. Я никогда не видел ее смеющейся. Никаких флиртов за ней не водится, развлечения — только коньки и теннис, да самое большее — раз в год бывает на премьере… Я думаю, она не очень-то счастлива, имея такого родителя, да еще с такой репутацией… Что же еще новенького рассказать вам, mon prince? Я исчерпал весь репертуар. Вы еще были здесь, когда Фреди Гольдам женился на Мари Жанне Гика. А приехали вы как раз к разводу. Но Фреди вел себя как джентльмен. Он записал на ее имя пять миллионов… и после этого, как видите, сияет не хуже Иордана Хаджи-Иордана! Только по другим причинам… Вот он разглядывает зал, ложи; это он проверяет список своих тайных любовных побед: кто из присутствующих дам фигурирует в его алфавитном указателе. И уверяю вас, что все явились на перекличку. Беспроигрышное средство пускать капитал в оборот. Кстати, я расскажу вам по этому поводу забавную сценку. Вчера мне говорил Пую…
Мирел Альказ замолчал на полуслове: прозвенел второй звонок.
Князь Антон Мушат, по-видимому, уже давно не слушал. В его худом лице и помутившихся глазах угас всякий интерес к окружающему. Во всем его старческом, измученном облике была какая-то опустошенность: когда он опустил голову на грудь, открылась тощая, слабая, как у ребенка, шея и потрепанный крахмальный воротничок, из которого вылезали нитки; одежда висела на нем мешком, как на огородном пугале.
Гонг ударил в третий раз. Занавес поднялся, и зал затих.
У стен старинного монастыря, в золотистом весеннем свете, расхаживал по полю высокий и стройный юноша, старший сын былинного царя, в тонкой серебряной кольчуге. Рядом с ним шагал верный полководец, суровый бородатый воин.
Хрустально зазвенели стихи принца.
Тяжкой медью зазвучали стихи воина.
Словно по единому волшебному мановенью, покорились сердца зрителей, и никто в зале более не шелохнулся.
Ион Озун сразу понял, что присутствует при редчайшем, несказанном чуде, когда сотни людей освобождаются от тайных невзгод, от тщеславия и суетности, от пошлых забот и обыденных обид и, очистившись в пылающем горниле, предаются великой радости восхищения.
Он принадлежал к числу тех немногих, кто читал поэму Леона Мэтэсару и продолжал верить в его одинокий талант, устремленный ввысь, к необъятному. Но Озун опасался, что люди не поймут этого дерзкого слияния легенды и действительности, исторической правды и мифа, переплетения прошлого с настоящим, символа с грубой, неприкрашенной реальностью. Теперь он убедился, что опасения были напрасными. И им овладел порыв признательности и любви к этой публике, сумевшей хоть ненадолго отбросить прочь пустое злословие и соперничество и воспрянуть в едином чистом чувстве, преобразившем сотни лиц.
Он обернулся, чтобы разглядеть в полумраке это великое чудо на лице каждого: грубые черты Хаджи-Иордана утратили выражение наглости; оцепенелый, затуманенный взор князя Мушата оживился; чистая радость — на лице Мирела Альказа, экстаз — в глазах прелестной госпожи Анни Мереутца, которая забыла свою выдержку; тысяча человек, околдованных светом рампы, дышат в ритме стиха, по волшебству перенесенные высшей силой туда, куда не досягает чуждое им в эти мгновения все грязное, низменное, властное над ними час назад или два часа спустя.
Все забыли — кто они на самом деле. Какие они…
Все были сейчас теми, какими жадно мечтали быть когда-то, в давних тайных порывах, когда в безграничной юношеской ненасытности каждый хотел стать лучше; ведь именно стремление ввысь превратило в один прекрасный день гусеницу в мотылька с лазурными крыльями, порхающего в лазури.
Вот чем были для людей «Ключи грез». Для них были они созданы. Для всех людей.
Удивительным, невыразимо радостным чудом казался Иону безошибочно тонкий инстинкт зрителей, сумевших так внезапно и единодушно прочувствовать и оценить этот великий, единственный час и сразу безоглядно отдаться волшебству, которое оторвало их от земных корней и умчало в небо на крыльях мечты.