С тех пор как Ион переехал из берлоги папаши Панайоти, он редко видел Соню. Она не позволяла себе никаких намеков и, казалось, обо всем забыла. Озун был признателен ей за такую деликатность. И вот теперь ради глупой шутки он обронил словечко, которое, без сомнения, попадет во все театральные отчеты и навсегда прилипнет к театральной карьере бедной Сони. «Я просто подлец! День ото дня становлюсь все более жалким и низким подлецом!» — с презрением ругал он себя, стискивая кулаки в карманах.
— Я искал тебя, Ион. Увидел тебя сверху…
Озун обернулся.
— Это ты, Костя?
— Как видишь… — мрачно ответил Костя Липан, небритый, в рубашке с измятым воротником, в сером поношенном костюме и желтых ботинках, мокрых от снега. — Я увидел тебя сверху, с плебейской галерки, — продолжал он. — Узрел оттуда и мою дражайшую сестрицу, прелестную госпожу Мереутца, неизменную посетительницу всех премьер!.. Еле пробрался к тебе — церберы не пропускали! Мне нужно обязательно поговорить с тобой. У меня к тебе просьба. Не о себе… я уже научился не просить для себя ничего, ни у кого и никогда! Но эта просьба касается одного моего приятеля, товарища.
— В чем дело? — пробормотал Ион Озун, проталкиваясь в более темный уголок, чтобы его не увидели беседующим с каким-то типом, одетым, как бродяга.
— Здесь не могу… Это довольно длинная и сложная история. Назови мне место и час, когда мы можем встретиться…
— Подожди минутку! — извинился Ион, видя, что давешний приятель-репортер делает ему отчаянные знаки, призывая к себе; Ион и сам хотел обратиться к тому с просьбой — не пускать в ход его глупый каламбур. — Минуточку только, дорогой Костя!
— Теперь уж я покажу тебе кое-что смешное, — возвестил Озуну репортер, таща его за руку. — Супруг Готтентотской Венеры! Полюбуйся!..
Теофил Стериу, не привыкший даром терять вечер, блаженно спал, сидя на банкетке; воротник смят от испарины, программка спектакля, того и гляди, выпадет из пухлых пальцев.
— «…гордость нашей национальной литературы изнемогает, разбитая волнением», — по-шутовски продекламировал театральный хроникер, любитель каламбуров.
— И ты позвал меня для этого? Тебе не стыдно?.. Да пошел ты к…
У Озуна мелькнула мысль тихонько взять программу из рук Теофила Стериу и положить ему на колени. А может быть, поделикатней разбудить его, чтобы писатель перестал быть предметом забавы всяких ничтожеств? Но, сам не зная почему, Ион не сделал ни того, ни другого и вернулся в угол, где оставил Костю. Однако Липан уже исчез. «Может, он рассердился?.. О чем хотел он говорить со мной? Впрочем, его дело! Он становится положительно несносным со своей революционной экзальтацией заговорщика из детективных фильмов!»
Ион еще раз глянул поверх голов, ища Костю небрежным взглядом — только для успокоения совести. Но тот бесследно исчез.
Прозвенел гонг, возвещавший о конце антракта. Кулуары опустели. Ион поспешил вслед за публикой и на ходу самодовольным взглядом окинул в зеркале себя — Иона Озуна в безупречном смокинге, с волосами, блестящими от помады, с холеным, свежевыбритым лицом, совсем как у Мирела Альказа!
Окутанная волшебной дымкой, удалялась в Зазеркалье какая-то неясная тень: длинноволосая, в огромной шляпе и бедной одежде, с тяжелой поступью и грустным упреком в затуманенном лице.
Но Ион Озун ее не увидел.
После спектакля господин и госпожа Мереутца просидели до трех часов ночи за ужином в «Элизэ».
Скарлат Босие исчез на часок и вернулся с нервным, злым смешком в глазах.
— У меня была встреча в клубе по серьезному делу! — объяснил он, разворачивая накрахмаленную салфетку и отодвигая в сторону вазу с цветами. — Я уладил все за четверть часа… Но не мог побороть искушения и сел играть. И вот результат: за двадцать минут выиграл пятьдесят тысяч лей, после того как просадил тридцать…
Говоря это, Скарлат вертел в руках бумажник, набитый тысячными ассигнациями, сложенными, как листы тетрадки. Он вытащил одну, смял ее и швырнул на эстраду оркестра.
— Зачем вы играете? — с упреком сказала Ана.
— Зачем?.. Быть может, для того, чтобы убить в себе еще более безумную страсть, — ответил он вполголоса.
Ана нахмурила бровки, выщипанные в ниточку, и глянула на Гуцэ, чтобы удостовериться, слышал ли он. Но муж был занят чтением последней страницы вечерней газеты. «Не слыхал!» — подумала она. Но если бы Ана заглянула под белоснежную скатерть, то с удивлением увидела бы, что Гуцэ судорожно вцепился в колено ногтями, — как делают сильные люди, подавляя душевные муки телесным страданием.