Уже к вечеру я вошел к ней в палату. Завидев меня в дверях, она щелкнула пальцами, подзывая поближе, и попыталась сесть.
- Ну что, все получилось?
- Еще бы! Ты разве сомневался?
- И как теперь? Все наконец позади?
- Меня зря разрезали, Оги. Там все нормально, и придется начинать все снова.
Поначалу я не понял. Стоял оглоушенный - дурак дураком.
С едкой горечью и дьявольским сокрушительным сарказмом она сказала:
- Видел бы ты, как они меня поздравляли с тем, что ребенок нормальный! Что это не внематочная. Выстроились в ряд: доктор, ассистенты, сестры, - праздник, да и только! Они думали, что я на седьмом небе от счастья, онемела от восторга, а я даже наорать на них не могла. Только плакала. Такая досада!
- Так зачем же было ложиться на стол? Ты-то все знала! Знала, что симптомы выдуманные!
- Нет! Я не была уверена! Ничего я не выдумывала! Симптомы действительно были. Может, из-за этой чертовой инъекции. Я боялась упустить шанс. А уж когда положили на стол, решила, что они меня прооперируют, а они не стали.
- Конечно, не стали! И не могли - дело-то подсудное! В этом вся и загвоздка.
- Понимаю, понимаю. Я считала, что как-нибудь проскочу! Такой план был хороший… Очередная моя блестящая задумка…
Она уже не плакала, но глаза покраснели от слез и нос тоже покраснел, но это не портило ее броской красоты и даже придавало ей утонченность страдания, благородный оттенок жертвенности - женщина, принесшая себя на алтарь любви.
- Сколько ты думаешь здесь пролежать, Мими?
- Не так долго, как они рассчитывают. Некогда.
- Но ведь надо, Мими!
- Нет-нет, а не то будет поздно. Еще немного, и я оклемаюсь. А ты позвони пока тому мужику и запиши меня к нему на конец следующей недели. К тому времени я поправлюсь и все это выдержу.
Мне это казалось глубоко неверным - но что поделаешь? Меня ужасало столь смелое экспериментирование с собственным телом. -
- О, ты, наверно, считаешь, что женщине больше пристало быть хрупкой и нежной. Я и забыла, что ты, кажется, в женихах ходишь!
- Но может быть, стоит подождать, пока они сами тебя отпустят?
- Они говорят - десять дней. А если так долго валяться в постели, так вконец ослабнешь. Ненавижу эту палату и этих сестер - просто сияют от предстоящего мне счастливого события! Вынести невозможно! Все нервы тут истреплешь. У тебя баксы найдутся?
- Не густо. А у тебя?
- Нет даже половины того, что нужно. И взять неоткуда. А дай ему на доллар меньше - он и пальцем не пошевелит. Я уж знаю. И у Фрейзера тоже нет денег.
- Попасть бы к нему в комнату - я бы взял кое-какие из его книг и продал. Там есть ценные.
- Ему бы это не понравилось. Да и попасть ты не сможешь.
На секунду отвлекшись от своих забот, она вдруг заглянула мне в глаза и коротко усмехнулась:
- Ты на моей стороне, да?
Необходимости в ответе я не почувствовал, а она продолжала:
- Ты ведь знаешь, каково это любить, верно?
И она поцеловала меня с чувством и даже с некоторой гордостью. На глазах у всех - и больных, и посетителей.
- Знаешь, - сказал я, - деньги достать можно. Сколько долларов тебе не хватает до ста?
- По меньшей мере пятидесяти.
- Добудем.
Самым легким из известных мне способов была кража книг. Я не хотел ни у кого одалживаться, особенно у Саймона.
Не откладывая я отправился в центр. Было еще не так поздно. Вечер сверкал электрическими огнями, мерцал снежинками, сотрясался промышленным гулом заводских корпусов - почти сплошь стеклянных, - возведенных над просторами прерий, где однообразный снежный покров там и сям пробивают мерзлые зимние ветки, а ветер закручивает белые вихри и гонит их к сверкающему синевой морозному озеру, к убегающим в темную даль рельсам.
Я отправился в магазин Карсона на Уобаш-авеню; в книжном отделе на первом этаже было жарко и оживленно: припозднившиеся покупатели толпились под посеребренными веточками плюща и рождественскими колокольчиками. Я действовал как обычно - сноровисто, чтобы не привлекать к себе внимания. Не долго думая я выбрал антикварного Плотина и роскошное английское издание «Энеиды», стоившее очень дорого и гораздо больше проставленной на нем цены. Я снял книги с полок, полистал, осмотрел их переплет и, сунув под мышку, как ни в чем не бывало отправился к выходу на Уобаш-авеню. Шагнул в открытый сегмент вертящейся двери и уже начал движение, как вдруг все застопорилось: я застрял всего в нескольких сантиметрах от выхода на улицу. Я обернулся, подозревая худшее и уже представляя себе полицию, судебное заседание и тюрьму - все вплоть до года в Брайдуэлле. Но позади меня стоял Джимми Клейн, с которым я не виделся бог знает сколько времени. Это он остановил вертушку и теперь делал мне знаки, чтобы я подождал на улице. Взгляд, которым он смотрел на меня из-под фетровой шляпы, выражал полное понимание ситуации, как и, видимо, привычный ему жест: движение указательного пальца вниз - дескать: «Выйди и там жди». По этим приметам я понял, кем он стал: охранником в магазине. Разве Клем Тамбоу говорил мне, что работает у Карсона? Однако раздумывать было некогда. Первым долгом надо вырваться из ловушки. На улице я передал Джимми книги. Он торопливо бросил: