— А уж язычок у него! Мойшеле и президенту найдет, что сказать. — Президентом тогда был Гардинг. Или Кулидж? Тем временем разговор продолжался. Сисслер окружал его заботой — должно быть, я действительно кажусь не в себе, Либби выглядит встревоженной.
— Не беспокойтесь обо мне, — сказал Мозес. — Я немного возбужден из-за того-сего. — Он рассмеялся. Либби и Сисслер переглянулись и чуть успокоились. — У вас прекрасный дом. Вы его арендуете?
— Собственный, — сказал Сисслер.
— Замечательно. Прекрасное место. Живете только летом, да? Его легко утеплить.
— Это обойдется тысяч в пятнадцать, если не больше, — сказал Сисслер.
— Так дорого? Видимо, на вашем острове работа и материалы в цене.
— Да я бы сам все сделал, — сказал Сисслер. — Но у нас заведено тут отдыхать. Вы вроде бы тоже домовладелец?
— В Людевилле, штат Массачусетс, — сказал Герцог.
— Это где?
— В Беркширах. Ближе к Коннектикуту.
— Красотища, наверно?
— Красотищи хватает. Только глушь. Все далеко.
— Еще плеснуть?
Похоже, Сисслер решил, что выпивка успокоит его.
— Может, Мозесу надо привести себя в порядок с дороги, — сказала Либби.
— Я провожу.
Сисслер понес наверх чемодан Герцога.
— Какая чудесная старая лестница, — сказал Мозес. — Такую теперь не сделают и за тысячи. Сколько труда вложено, а ведь всего-то летний дом.
— Шестьдесят лет назад еще были мастера, — сказал Сисслер. — Вы поглядите на двери: птичий глаз. Вот ваша комната. Тут все, что вам потребуется — полотенца, мыло. Вечером зайдут соседи. Одинокая дама. Певица. Мисс Элайза Тернуолд. Разведенная.
Комната была просторная, удобная, с видом на залив. На обоих его мысах
— Восточном и Западном — зажглись голубоватые огни маяков.
— Прекрасное место, — сказал Герцог.
— Распаковывайтесь. Устраивайтесь. Не торопитесь уезжать. Вы были хорошим другом Либби в трудную минуту, я знаю. Она говорила, как вы уберегли ее от этого бешеного Эриксона. Он ведь пытался задушить бедную крошку. Кроме вас, ей не к кому было кинуться.
— Вообще говоря, Эриксону тоже не к кому было кинуться, кроме нее.
— Ну и что? — Сисслер говорил, отвернув морщинистое лицо ровно настолько, чтобы хитрые его глазки видели Герцога в полной мере. — Вы ее защитили. Для меня это главное. И не только потому, что я люблю крошку, а еще потому, что очень много развелось всяких гадов. У вас, я вижу, неприятности. Места себе не находите. Значит, у вас есть душа, Мозес. — Он помотал головой, прижимая к губам прокуренные пальцы с сигаретой, и загудел дальше: — И ведь не выбросишь ее на помойку, стерву! Страшно она мешает, душа.
Мозес глухо ответил: — А я так не уверен, что она у меня еще есть.
— Куда она денется? М-да, — вывернув кисть, он поймал золотым циферблатом гаснущий свет. — У вас есть время передохнуть.
Он ушел, и Мозес прилег на постель — хороший матрас, чистое стеганое одеяло. Он пролежал четверть часа ни о чем не думая — распустив губы, вытянув руки и ноги, ровно дыша и не спуская глаз с обойного рисунка, пока его не поглотила темнота. Потом он встал — но не умыться и переодеться, а написать прощальную записку. В ящике кленового стола нашлась бумага.
Вынужден вернуться. Не в силах пока выносить доброту. Чувства, сердце — все разладилось. Брошенные дела. Спасибо вам обоим, и будьте счастливы. Может, в конце лета увидимся, если вы подтвердите приглашение. С благодарностью, Мозес.
Он прокрался по дому. Сисслеры были на кухне. Сисслер гремел ванночками для льда. Мозес быстро спустился и тихо юркнул в дверь с марлевой сеткой. Через кусты прошел на соседний участок. Потом шел к морю, на паромную пристань. Потом брал такси до аэропорта. Билеты оставались только на бостонский рейс. Он полетел и в Бостоне успел пересесть до Айдлвайлда (Прежнее название международного аэропорта имени Дж. Ф. Кеннеди в Нью-Йорке). В 11 вечера он лежал в своей постели, пил теплое молоко и ел бутерброд с арахисовым маслом. Это путешествие обошлось ему в кругленькую сумму.