Но я настроен серьезно. Я собираюсь совершить удивительный прыжок и погрузиться в истину. Я проделал это, используя самые современные методы философии. Я собирался раз и навсегда выяснить, стоит ли что-нибудь за постоянно встречающимися мне намеками на существование бессмертия. Кстати говоря, это — величайшее, самое революционное дело, какое можно совершить, дело высочайшей ценности. В социальном, психологическом, политическом отношении сама суть человеческих институтов есть всего лишь выжимка наших представлений о смерти. Рената как-то заметила, что интеллектуалы приводят меня в бешенство, делают высокомерным и мстительным. Что я не устаю утверждать, будто они растрачивают свое и чужое время впустую и меня не покидает желание отметелить или даже удавить эту братию. Возможно, Рената права, хотя и преувеличивает мою жестокость. Меня не оставляло странное предчувствие, что самой природы там нет, что объектный мир навечно отделен от субъектного, что все внешнее четко соответствует чему-то внутреннему, что два эти царства тождественны и взаимозаменяемы, что природа — это мое собственное бессознательное «я», которое можно познать путем умственной работы, научного исследования и детального анализа. Каждая вещь в природе является символом чего-то в моей душе. В тот момент в «Плазе» я мысленно рассмотрел свое положение. Я ощутил какую-то едва заметную связь с космосом. Привычная система отсчета пошатнулась и задрожала. Стало быть, нужно, не теряя твердости, объединить метафизику и течение жизни каким-то прозаическим, земным способом.
Тогда допустим, что после страстной жизненности и хрупкого блаженства нас ждет лишь забытье, бесконечная пустота смерти. Какие тут имеются возможности? Первый вариант — постепенно подготовить себя к забытью, чтобы смерть не оказалась сколько-нибудь серьезной переменой. И второй — сделать жизнь настолько невыносимой, чтобы смерть казалась желанным избавлением. (В этом человечество окажет тебе всяческую поддержку.) Есть и еще один вариант, который редко выбирают. Он состоит в том, чтобы позволить самым глубинным своим первоосновам проявить заложенную в них информацию. Если нам суждены лишь небытие и забвение, общепринятые представления отнюдь не вводят нас в заблуждение, так-то вот. Этот вывод изумил меня, ибо общепринятые представления почти никогда не утоляли мою жажду истины. Однако такую возможность исключать не следует. И все же предположим, что никакого забвения не существует. Тогда что же я делал все эти без малого шестьдесят лет? Думаю, я никогда не верил, что забвение существует, и к пятому с половиной десятку лет мучений и абсурда принял вызов и стал оспаривать мнимую рациональность и бесспорность забвения.
Все эти мысли пронеслись у меня в голове на последнем этаже «Плазы». Рената все еще продолжала бурчать по поводу нашей мансарды. Раньше я всегда устраивал ей шикарную жизнь в Нью-Йорке. Она прекрасно проводила время, соря моими деньгами, как золотоискатель, наткнувшийся на богатую жилу. Урбанович не без основания считал меня разнузданным стариком, просаживающим капитал, лишь бы не достался врагу, и он пытался надеть на меня узду. Но разве это его деньги? Удивительно, какое множество почти незнакомых людей пытаются поживиться за мой счет. Например, этот Пинскер, адвокат Дениз, волосатый мужик в яичного цвета галстуке. Его я и вовсе не знал, мы с ним и слова друг другу не сказали. Как же ему удалось запустить лапу в мой карман?
— Как мы договоримся? — спросила Рената.
— Ты об Италии? Тебе хватит тысячи долларов на недельку?
— В Чикаго о тебе говорят ужасные вещи, Чарли. Тебе стоит знать, какая у тебя репутация. Конечно, тут не обошлось без Дениз. Она даже детей подзуживает, и они тоже распространяют ее взгляды. Тебя считают невыносимым. Мама слышит об этом повсюду. Но когда тебя узнаешь поближе, ты оказываешься таким милым — никого милее тебя я не встречала. Ты не против забраться в постель? Только давай не будем раздеваться полностью. Я знаю, ты любишь, когда что-нибудь остается.
Она обнажилась до пояса, расстегнула для удобства лифчик и расположилась на кровати, демонстрируя всю красоту пышных и гладких ножек, живота, бледного лица и благочестиво сведенных бровей. Я притянул ее к себе, не снимая рубашки.