С Центрального вокзала при портфеле, в котором лежало все, что нужно, Айзек поехал к раввину на метро. Посидел в приемной, по ней туда-сюда сновали бородатые приверженцы ребе в долгополых пиджаках. Айзек в деловом костюме выглядел ничуть не менее допотопно, чем все здесь. Не прикрытый ковром пол. Деревянные стулья, белые стены в шероховатой штукатурке. Окна вместе с тем грязные, словно жизнь за стенами не представляет интереса. Из здешних многим довелось побывать в немецких лагерях смерти. Ребе и сам, мальчишкой, прошел через них. После войны он жил в Голландии, в Бельгии, изучал естественные науки в Париже. В Монпелье. Биохимию. Но его призвали привлекли - к выполнению духовного долга в Нью-Йорке; Айзек в точности не знал, как так получилось. А теперь ребе носил окладистую бороду. Он сидел в кабинете, за столиком, на нем лежали пачка зеленых промокашек, ручка и бумага. Разговор шел на жаргоне - на идише.
- Ребе, я Айзек Браун.
- Из Олбани. Как же, помню.
- Я старший, нас четверо, моя сестра, она младше всех, - мезинек, умирает.
- Надежды нет?
- От рака печени, в страшных мучениях.
- Тогда, конечно. Надежды нет.
На белокожем полнощеком лице ребе мощно щетинилась прямая, густая борода. Крепкий, моложавый, грузное тело распирало наглухо застегнутый, залоснившийся черный костюм.
- Вскоре после войны подвернулся такой случай. Возможность купить ценный участок земли под строительство. Ребе, я предложил братьям и сестре вложить деньги. Но в день, когда...
Ребе слушал, руки прижал к ребрам, прямо над поясом, белое лицо уставил в угол потолка, но при этом - весь внимание.
- Понимаю. Вы пытались переубедить их тогда. И чувствовали, что они отступились от вас.
- Они предали меня, да, ребе, это так.
- И вместе с тем благодаря этому вам повезло. Они отвернулись от вас, и вы разбогатели. Вам не пришлось с ними делиться.
Айзек не отрицал этого, но добавил:
- Не будь этой сделки, подвернулась бы другая.
- Вам было предопределено разбогатеть?
- Безусловно. К тому же тогда представлялось столько всяких возможностей.
- Ваше сестра, бедняжка, уж очень сурова. Она не права. У нее нет никаких оснований обижаться на вас.
- Рад это слышать, - сказал Айзек. Впрочем, что такое "рад" - всего лишь слово, а он страдал.
- Ваша сестра, она не бедствует?
- Нет, ей по наследству отошла недвижимость. Да и у мужа ее дела идут совсем неплохо. Хотя такая болезнь, вероятно, обходится недешево.
- Да, изнурительная болезнь. Живым надо жить, ничего другого не остается. Я говорю о евреях. Нас хотели истребить. Согласиться на это значило бы отвратиться от Господа. Но вернемся к вашему вопросу: а что ваш брат Аарон? Ведь это он отсоветовал остальным идти на такой риск.
- Я знаю.
- И в его интересах, чтобы она сердилась на вас, а не на него.
- Это я понимаю.
- Вина на нем. Он согрешил против вас. Другой ваш брат, тот хороший человек.
- Мэтт. Да, я знаю. Он порядочный человек. В войну он едва не погиб. Был ранен в голову.
- Но он в своем уме?
- Да, думаю, да.
- Иногда требуется что-то такое. Вроде пули в голову.
Ребе замолчал и повернул круглое лицо к Айзеку, черная встопорщенная борода раскинулась по складкам залоснившегося сукна. Лишь, когда Айзек стал излагать, как он ездил к Тине перед Великими праздниками, ребе стал проявлять нетерпение, подался головой к собеседнику, глаза, однако, отвел в сторону.