А что, если бы ему пришлось тащиться двадцать километров по лесной тропинке с трехпудовым мешком за спиной, тащить харчи для семи-восьми едоков, харчи, которые, видимо, нигде не были так вкусны, как в Лапуке, на берегу глухого озерка?
А теперь и тот и другой стояли во дворе приведенного в полную боевую готовность госпиталя, и тот и другой стояли за родину…
Итак, капитан прекрасно помнил солдата Ахвена, который стоял в дверях. Он подумал, что надо бы сделать замечание за плохую выправку. Да только вряд ли этому человеку к лицу вытягиваться в струнку и высекать каблуками огонь. Капитан вспомнил анекдот про парня, который ответил офицеру, требовавшему от него выправки: «А чего бедняку выкаблучиваться?» И капитан улыбнулся.
Дело у солдата Ахвена было неновое: он просился в отпуск. Причины у него были веские. Ему разрешили перевезти свою семью домой в Лапуку. Жизненного пространства-то у нас прибавилось…
— Но вы, помнится, рассказывали, что ваш дом сгорел?
— Как же ему было не сгореть, если его подожгли, — отвечал солдат Ахвен. — Но баня-то цела…
Он утверждал, что жить можно и в бане, тем более летом… Он смастерил бы за время своего отпуска какую-нибудь печурку. Посеял бы немного ячменя и посадил картошки. У него две коровенки: их также надо перегнать в Лапуку, на пастбища, где можно разгуляться.
Капитан Кола представил себе этот пробирающийся в лесную глушь караван: Ахвен с женой, шестеро детей и две коровы тянутся куда-то к почерневшей баньке, за несколько десятков километров от людей, от дорог.
— Помилуй бог, неужели они не могут съедать свой паек где-нибудь поближе? — вырвалось у него.
— Ближе к чему? — спросил Ахвен. — До неба везде далеко. А тут тоже отечество.
Его рот скривился в странной улыбке. О возможности перебраться куда-то к черту на кулички он говорил так, как будто самое трудное уже позади, будто наконец ему привалило счастье. И капитану жизнь Ахвена представилась подвигом, достойным удивления…
— Уверен, что вы и ваши дети переживете все. Вряд ли кому приходилось и придется так туго…
Солдат Ахвен, видно, не понимал капитана. Но он смекнул, что ему дают отпуск, двухнедельный отпуск.
…Ахвен был озадачен: только что сложенная им на скорую руку печка гнала весь дым внутрь.
— Дело табак, — крякнул несчастный печник.
Но потом печь начала тянуть со свистом. Огонь весело играл в топке, черные как смоль стены поблескивали, из-под половиц поднимался приторный запах прелых листьев.
— Тянет, уже тянет! — воскликнул маленький Каепери, восьмилетний первенец Ахвена, который в эвакуации, впервые увидев автомобиль, удивился: «Мам, а мам! Смотри, какие у дьявола глазища…»
Ахвен облегченно вздохнул и закурил трубку.
На пригорке Лапуки вновь курился дым, он поднимался к весеннему серому небу, свидетельствуя о том, что здесь снова теплился очаг человеческого жилья.
Солдат Ахвен прибыл сюда вчера вечером, ведя за собой двух коров, а маленький Каспери со своим кнутом был погонщиком. По берегам лесного озерка уже было много мягкой зеленой травы, а искусством дойки коров владел и сам хозяин Лапуки.
Кроме того, сюда уже завтра должна прибыть настоящая доярка, хозяйка Мари с младшими детьми. Печь и жилье для них уже готовы. Ей-то больше всех не терпелось попасть сюда, в родные места, где она полновластная хозяйка. Она чувствовала себя не подходящей для жизни в большом свете, куда ее выгнала война из глухой Лапуки. Уже весной, по насту она переправила сюда кое-какой скарб и даже немного муки. Вообще-то этот поспешный переезд в Лапуку задумала и осуществила Мари…
В этот вечер хозяин Лапуки был особенно доволен и в хорошем расположении духа присел доить Пеструшку Дым курится над жильем, скоро прибудет сама хозяйка и освободит хозяина от этой тяжелой и непривычной для него обязанности. В конце концов он не слишком-то наторелый дояр. Струйки молока брызгали то в одну сторону, то в другую, сочились между измазанных глиной пальцев, потому что он как-то не сообразил вымыть руки перед дойкой. В отношении чистоты подойника у Мари тоже могли возникнуть кое-какие замечания…
Итак, отец Каспери доил, а сын Каспери поглаживал корову, чтобы она, не брыкаясь, выдержала эту процедуру. Но мысли дояра были далеко.
Старший Каспери подумывал о том, что в такой вечер токуют глухари. Да, токуют эти черти горбоносые, распустив хвосты и закрыв глаза. Одна мысль о том, как поет матерый глухарь, заставила бурлить его кровь, кровь настоящего охотника.