И его действительно хватало. Далеко-далеко, купаясь в золоте весеннего утра, синели лесистые холмы.
А в прокопченной бане, где попахивало свежесложенной печкой и прелыми листьями веников, они сидели и пили суррогатный кофе, который сегодня казался тоже вкусным, и детально обсуждали все преимущества жизни вот здесь, в Лапуке. Уж теперь-то никто не прибежит и не скажет ребятишкам, что они ревут не хуже лесных зверей.
В Лапуке вновь началась семейная жизнь — воспитание нового поколения для государства. Возвращение в Лапуку означало для них свободу и независимость, за которые в этом мире так много людей посылалось на бойню.
Отпуск кончился. Жить на хуторе осталась только Мари со своими шестью малолетними детьми. Солдат Ахвен возвратился в свою часть, где капитан Кола по-прежнему испытывал интерес к этому таежному человеку и его жизни. Капитану пришла мысль выстроить силами подразделения для солдата Ахвена жилье, так сказать дом братьев по оружию. Нехорошо, если семья Ахвена всю зиму будет маяться в этой бане, решил доктор. От слов — к делу. На строительстве дома почти до середины лета постоянно трудились несколько свободных от работы в госпитале солдат, а иногда и выздоравливающие. Так солдату Ахвену был срублен двухкомнатный дом из кондовой сосны.
Жизнь показалась ему необычно светлой, когда на доме был установлен конек. Но к этому же времени на подошвах сапог образовались дыры, и поскольку он успел полюбить сапоги, то заручился квитанцией о том, что издержки по ремонту будет нести подразделение, и отнес их сапожнику, твердо веря в то, что получит их обратно более прочными, чем они были поначалу.
Но солдату Каспери Ахвену не суждено было вновь увидеть эти сапоги.
5
Сапоги могли теперь отдохнуть. Несколько недель они провалялись в углу сапожной мастерской в куче таких же изношенных, изодранных и полуразвалившихся сапог. Из кучи выглядывали голенища, торчали каблуки и головки имевших свой специфический запах солдатских сапог, некогда облекавших ноги людей и по-прежнему предназначенных для этой цели до тех пор, пока человечество будет сражаться, завоевывать, освобождать…
С полдюжины сапожников в солдатском обмундировании работало в этой комнате обыкновенным кустарным инструментом с той производительностью, которую финская натура освоила в армейской артели. Здесь же они закусывали, жевали табак, пережевывали разные истории, смеялись и косились друг на друга. Больше всего им опротивела война, которая представала перед ними в виде бесконечного, как сама вечность, количества разных сапог. Один из сапожников был неисправимым оптимистом и каждый день предвещал окончание войны. Зато самый старший сапожник, капрал Исолинту, которого мобилизовали в ряды защитников родины только после зимней войны, был человеком совсем иного склада. Он утверждал, что война никогда не кончится. Состояние войны будет впредь постоянным, и это хорошо, потому что в мирное время приходится страдать не только оттого, что уколешься шилом или сапожной иглой. Поэтому войну надо понимать как чудесный отпуск после жестокого и надоедливого мирного времени…
Это прославление войны капралом Исолинту воспринималось как издевка. Но Исолинту был из тех, кто в карман за словом не лезет, и с ним не стоило вступать в спор — любое дело он мог повернуть как хотел.
Жизнь военного сапожника была отнюдь не такой однообразной, как казенные харчи: каша да похлебка, картошка да подливка. Но и пищу удавалось разнообразить благодаря торговле, в первую очередь на «берлинском базаре»: бараки союзников были близко, а финские сапоги и зимняя одежда служили отменной валютой для людей в окованных сапогах. Кроме того, там можно было раздобыть спиртное, да и вообще запрещенный промысел вносил в жизнь разнообразие, делал ее более интересной.
Капрал Исолинту иногда целыми днями постукивал да поколачивал молоточком, сидя рядом с припрятанной в пустом сапоге замечательной бутылкой. Он умел пить и никогда не поднимал бузы. Он только рассказывал занятные истории или пел торжественным голосом: «Пулеметы стрекотали, тра-та-та, наш вояка удирал, х-ха-ха-ха». А иногда произносил проповедь голосом заправского пономаря: «Гей вы, офицеры и фронтовые подруги, вы, унтер-офицеры и прифронтовые девицы, солдаты и прачки, я предостерегаю вас, не подтирайтесь листом кувшинки. Знайте, друзья, что лист может проткнуться и палец запачкается…»
Это был порядочный пройдоха, о котором было известно, что в самом начале войны, когда завыли в небе самолеты и загромыхали бомбы, он изображал из себя верующего-фанатика, а теперь стал картежником, настоящим отцом лжи и воровства, а при необходимости умел быть непоколебимым воплощением добродетели. Среди прачек у него была возлюбленная, о которой товарищи говорили, что этой его девочке шестьдесят лет, и плюс ко всему она еще и совершенно слепа.