— Я-то как раз и имею на это право, — заявил Норппа. — Я обхожусь государству так дешево, что если бы все обходились так же дешево, то родине не приходилось бы погрязать в иностранных долгах…
Понемногу до капрала Исолинту начало доходить, что сапоги безвозвратно ускользают из его рук. Трудармеец Норппа, прямо сказать, по-разбойничьи отнял их у него. Этот нахал даже в красноречии не уступал самому Исолинту.
— Признайся-ка, шельма, что ты собирался променять их на водку. Наплюй ты на водку! Теперь не до жиру, быть бы живу…
Поневоле рассмеешься. Оба они умели повеселиться, умели рассказывать всякие истории. Любо было слушать, как они делились друг с другом своими приключениями. Уж от них-то доставалось тем, кто угнетал ремесленника и рабочего. Несмотря на эту стычку из-за сапог, они продолжали уважать друг друга и радоваться, что они, как и многие другие люди, пока что отделываются от всего не наихудшим образом. Казалось, их нелегко было бы убедить в том, что в мире скучно и плохо жить. Суть этой жизнерадостности заключалась в приведенной капралом пословице: один хомут другого не краше.
Однако все это не помешало капралу Исолинту с досадой взглянуть на ноги Юхани Норппы, когда тот собрался уходить. Слишком уж живо представали перед его мысленным взором две бутылки доброго вина. Принес же черт этого старого приятеля в такой неподходящий момент!
…В те времена у трудармейца Юхани Норппы не было постоянного местожительства. После отбывания болотной каторги он некоторое время прослужил в одном из подразделений снабжения, где тоже считался нежелательной личностью. Затем его направили в центр пополнения подразделений, где также невзлюбили. Такого вояку следовало бы угнать куда-нибудь подальше.
Удобный случай представился. Где-то на завоеванной территории, в глуши восточной Карелии, потребовались строительные рабочие. Юхани Норппу направили туда.
Норппа роптал. Там, за границей, он уже бывал однажды и помнит печальный исход того похода. Но болотная каторга была еще свежа в его памяти, и Юхани не оставалось ничего иного, как поворчать и сесть в поезд.
Похрапывая в битком набитом вагоне, под покровом ночи он пересек границу, которую некогда уже видел и извлек из виденного урок, за что ему и пришлось переработать под пашню не один квадратный метр болота. Но такую работу ему доводилось выполнять и в те времена, когда он был свободным гражданином. Норппа превратил лес в пашню, основал так называемый домашний очаг, который впоследствии у него отобрали, несмотря на то, что святое право частной собственности все еще оставалось в силе. Это было десять лет назад, в годы, которые назывались годами кризиса. Это удивительное время, видимо, слишком быстро выветрилось из памяти людей. Страна и весь мир утопали в изобилии хлеба и товаров, и вряд ли от этого несчастья удалось бы избавиться, не будь пущена в ход эта гигантская мясорубка…
Только Юхани Норппа не забудет этих дней до конца своей жизни. Его новенький дом в Куусела пошел с молотка, смерть унесла жену Алину, а сам он увидел мир в новом свете…
И вот теперь он пересек границу, иначе говоря — совершил агрессию, что совсем недавно считалось в этой стране величайшим преступлением. Но потом мнение на сей счет изменилось, и Юхани Норппа попал в каталажку, как только увидел границу. Вообще-то ему следовало бы лучше отправиться еще раз в тюрьму, но дни, проведенные им на болотной каторге, были слишком свежи в его памяти. Он успокаивал себя только тем, что шел не завоевывать. Он едет строить…
Норппа с любопытством смотрел в окно, где медленно рассветал осенний день. Давным-давно он брел по этой стране с винтовкой в руке, и тогда в его голове творилось черт знает что. Тогда он думал: «Эти земли населяют и обрабатывают финские племена. Их надо освободить — и страну и народ…» Но кто же был свободен? Его дом и поля в Куусела распродали с молотка, поля, которые он собственными руками отвоевал у суровой природы Финляндии, этой страны, гордившейся своей свободой.
…Юхани Норппа благополучно прибыл в восточную Карелию и доложил в соответствующем учреждении о своем прибытии. Оказалось, что ему предстоит строить церковь.
Эта церковь строилась уже чуть ли не целый год, с того самого дня, когда эта далекая территория была завоевана. Сколько говорилось когда-то о том, что большевики превращали церкви в театры. Вот теперь-то будет совершена обратная метаморфоза: театр превратится в церковь. Говорят, эта идея зародилась у какого-то военного попа. Сюда согнали архитекторов, строительных инженеров и искусных рабочих со всей армии. Церковь должна быть неповторимой. На строительство шла только красная карельская сосна.