Но случилось вот что.
Дул ветер, и трубка упорно не прикуривалась. Корпии так углубился в это занятие, что очнулся только в тот миг, когда услышал голос офицера:
— Эй, капрал, для вас что — трубка значит больше, чем весь мир с его капитанами и войнами?
Капрал Корппи поднял взгляд и раскрыл было рот для ответа, но увидел перед собой обветренное и сияющее лицо Нэнянена.
— Ба, да это же Корппи!
— Нэнянен! И гляди-ка ты — капитан!
— Так точно, голубчик. Вот так встреча!
Они обменялись крепким рукопожатием: ведь вместе служили еще в зимнюю войну, которая теперь казалась чем-то очень давним. В каких только переделках они тогда не побывали!
Нэнянен, который благоухал как винная бочка, взял Корппи под руку и повел. В этот вечер они побывали во многих местах, встретили много новых людей, выпили уйму разных напитков. Когда кончились деньги, Корппи продал часы. Все превратилось в сплошной сумбур. Под конец Корппи уже не понимал, куда он попал и с кем имеет дело.
Какой-то человек в шикарной ливрее держал его за рукав и говорил, что не лучше ли капралу пойти домой. Корппи согласился — он был в хорошем настроении. Он встал и пошел.
Из приоткрытой двери на улице затемненного города падала полоска света. И в этом свете помутневшие глаза Корппи увидели пышную лису, а за лисой лицо женщины.
— Тю-тю-тю! — ласково протянул капрал Корппи.
Дверь закрылась, свет исчез, лиса исчезла, и женское лицо тоже, но возник полицейский.
— Солдат, оставьте прохожих в покое!
— Как? — удивился Корпи. — Как еще ласковее можно обращаться? Вы только послушайте: тью-тю-тю-у!..
Но тут же он вдруг почему-то обозлился и превратился в безжалостного воителя:
— Кроме того, тыловым крысам нет никакого дела…
— Ну, это мы еще увидим! У нас есть местечко, где можно отдохнуть и успокоиться…
В этот момент лиса и женское лицо вновь оказались где-то совсем рядом, хотя и были скрыты темнотой.
— Послушайте! — раздался певучий насмешливый голос. — По-моему, солдат вел себя очень мило. Так ведь говорят теленку, не правда ли? О, это очень милое существо. Не лучше ли нам всем разойтись друзьями, тем более что скоро пасха…
— С удовольствием, госпожа! Но этот солдат в таком состоянии, что он вряд ли сможет передвигаться…
— Госпожа, — лепетал капрал Корппи, — госпожа, в данном случае мы имеем дело с энтузиастом — провожатым пьяных…
— О, это звучит не хуже, чем у самого Стриндберга, — сказала женщина в мехах.
Дверь ресторана приоткрылась, и на улицу вновь упала полоска света.
— Да это же мой родственник! — воскликнула дама. — Господин констебль, я позабочусь о нем. Не разыщете ли вы нам извозчика?
Полицейский был поражен, но вежливо взял под козырек. Он, видимо, знал эту даму в мехах и был удивлен ее поведением.
Но капрал Корппи не знал никого. Он пребывал в мире хаоса и сонного дурмана. Он не узнал бы сейчас ни мать, ни отца. Капрал бубнил себе под нос:
— Вы слишком любезны, госпожа… — И через минуту: — Ну и тетя! Вот это идея!
Дама от души смеялась.
— Да, идея! Не могу же я бросить вас. Или как?
Капрал Корппи, казалось, погрузился в глубокие раздумья, засунув руки в карманы уже расстегнутой шинели, которую выпроводивший его человек в шикарной ливрее только что застегнул на все пуговицы.
Извозчик прибыл, и капрал вскарабкался на дрожки, а дама уселась рядом с ним. На темных улицах слышался только цокот копыт. Капрал, казалось, уснул. Временами он вдруг просыпался, входил в раж и кричал: «Извозчик, поворачивай!» Потом он начинал ругаться с кем-то и вновь засыпал.
Но когда дрожки остановились, он очень бодро спрыгнул на землю, выпрямился, щелкнул каблуками и взял под козырек.
— Спокойной ночи, госпожа!
— Да нет, что вы! — сказала дама. — Так не пойдет! — Она рассчиталась с извозчиком и пояснила при этом: — С этими сельскими родственниками иногда прямо беда…
Извозчик усмехнулся в усы, причмокнул, и лошадь тронулась.
— Нам, наверно, пора отправиться на покой, — сказала дама капралу, который теперь стал молчалив и послушен.
…Когда капрал Корппи проснулся, он обнаружил себя лежащим на мягкой белой постели, без френча и сапог, но в брюках. Ему сразу же бросилось в глаза, что его видавшие виды суконные брюки на белой простыне выглядели грязной рванью. В голове шумело, и во рту все пересохло. Ему казалось, что рот его превратился в вороний клюв.