Пролежав несколько недель в госпитале после легкого ранения, он получил отпуск для поправки здоровья. В отпуске довелось и покутить. Не унывать же! Ведь и в песне поется: «Что нам жить да тужить…» Покутил бы он и поосновательнее, да денег было маловато. Пришлось брать даже у родни. Все это теперь будило раскаяние. Ну а как же тогда должен жить человек? Может быть, обо всем этом сказано в уставе? Но уставы пылились где-то на господских книжных полках, как все мертвое. А солдат был живой, и с ним могло случиться что угодно, если ему позволяли не вытягиваться в струнку и хоть немного давали воли…
Поезд остановился, и солдат Матти Нокканен с рюкзаком за плечами побрел на станцию. В темноте мерцал тусклый фонарь. Где-то вблизи послышался звонкий голос: «Матти! Матти!»
Сердце солдата дрогнуло. И здесь кто-то знал его, да еще женщина. Воистину! Да это же Кайя. Кайя Холм, память давнишних времен, когда еще не было ни войны, ни тяжелых сапог, ни шинели, ни блиндажа, ни окопа, ни ран, ни вшей, ни изнурительного ожидания, ни бессонных ночей…
Вот она стоит под фонарем, и ее пухленькие белые щечки и сказочные ямочки на них были удивительно знакомыми. Она протянула обе руки.
— Матти! Неужели это ты?! Как давно мы с тобой не видались…
Да, действительно давно! Тогда Матти Нокканену было девятнадцать, а теперь двадцать четыре. Полдесятка лет… Легко сказать. А сколько разных событий произошло за это время: сначала убийственная скука военных городков, лесная глушь, потом война, минуты, которые могли оказаться последними в жизни, первое опьянение, первые женщины, болезнь, ранение, словом — молодость.
— Как ты возмужал! — восхитилась Кайя.
Неужели ей удалось как бы прокрасться мимо всех этих лет?
Потом Нокканен заметил, что его прежняя Кайя — в форме лотты, и он остыл. Лотта — это военнослужащая, а все военное так приелось. Кажется, он еще раньше слышал, что Кайя Холм стала лоттой. Он вспомнил одну современную пословицу: вкушать любовь лотты — это все равно что жить на пособие общины.
Но Кайя Холм щебетала, что, мол, конечно, ты, Матти, останешься погостить у меня…
— Не могу. Уставы и законы строгие…
— Но ведь сегодня рождество. У всех людей должно быть хоть немного доброй воли. Завтра днем отправляется автоколонна, и ты сможешь поехать…
Она все тараторила и тараторила, успела расспросить обо всем и посоветовала Нокканену пойти и сделать отметку в командировочном удостоверении. Это даст ему право уехать завтра с дневной автоколонной. Она обещала покараулить здесь его вещи.
Когда он вернулся, Кайя заявила, что лучше оставить вещи в казино. До ее квартиры их не стоит тащить. Матти подчинился ее воле. Уж, видимо, самой судьбе было так угодно, чтобы он встретил рождество здесь.
Они шли под ручку и оживленно беседовали. Они были еще молоды. Знойные годы войны, вызывающие быстрое созревание, старящие, превратились в довольно нереальные понятия. Казалось, будто они только вчера гуляли так же под ручку по берегу моря в сгущающейся темноте августовского вечера…
Девушка прижалась к нему.
— Я часто вспоминала тебя, — сказала она.
— И я тебя, — сказал юноша.
И это была правда. Он много раз вспоминал Кайю — эти ее ямочки на щеках — и в одинокие вечера в бараке с протекающей крышей, и на фронте, и прижимаясь в страхе к земле, и в отпуске, и даже среди разгулявшейся компании, когда парни воображали, что имеют возможность урвать капельку веселья у своей молодости, которая утекала, как песок сквозь пальцы.
Кайя жила на частной квартире, и у нее была своя комнатка. Хозяйке дома, с которой, судя по всему, она была в хороших отношениях, она представила своего гостя как старого знакомого, настоящего довоенного знакомого. Она произнесла это, как будто речь шла о настоящем кофе или другом несравненном товаре в старой Европе. Она умела острить.
Им было очень уютно. Горела пара свечей. Это живо напомнило солдату те времена, когда рождество было большим праздником. В его памяти встало детство. До него, казалось, было рукой подать, словно этих засушивающих лет войны, которые прошли над их молодостью, как суховей над нивой, — словно этих лет, сквозь которые они провлачили свое существование, не было и в помине… Чудесные ямочки на щеках Кайи отвергали реальность этих лет.
Предложенная хозяйкой сигаретка показалась замечательным наслаждением после поста.
— Бедный мальчик, неужели у тебя нет даже курева? — воскликнула Кайя.