Ужаснее всего было видеть солдата картежника Яару. Он был страшно худ и бледен, оттого что ел очень редко и целыми неделями и месяцами просиживал в подземном мире землянки. Он оброс безобразной щетиной. Косматые волосы покрывали худую шею. Руки, которые с молниеносной быстротой пробегали по пачке ассигнаций или тасовали колоду карт, были черны от грязи. Его глаза — тусклые, невыразительные глаза — порой блестели, как у помешанного. Он, казалось, видел и разбирался только в картах и очках. Говорили, что он по целым дням не произносил ни слова.
Шептались, что он сидит на месте вот уже две недели. Несколько раз он немного ел, когда кто-то из приятелей приносил сюда еду. Несколько раз он спал часа по два к самом темном углу землянки. При нем всегда была фляжка с каким-то напитком. Иногда он прикладывается к ней и снова продолжает игру. Пачка разномастных ассигнаций перед ним то пухнет, то становится тощей. Иногда казалось, что она иссякнет. Тогда он выхватывал деньги из голенища, из тайника в брюках или из кармана и продолжал игру.
Нокканен заметил, как Яару толкали в бок:
— Послушай, тебе в караул, твоя очередь…
Видно было, что ему трудно пробудиться, понять. Он повернул свое ужасное, по мнению Нокканена, лицо, и в его глазах блеснуло нетерпение:
— А?
— Тебе заступать на пост.
— Есть же там эти пятидесятники…
Его голос был хриплым, едва слышным, будто загробным. Он быстро перебирал пачку ассигнаций и протягивал пристававшему деньги.
Говорили, что он уже давно откупается от своих дежурств деньгами, платит по пятьдесят марок за час.
Его худая, грязная, бледная, косматая, как у помешанного, фигура казалась юному Нокканену страшным видением, жалким, вызывающим сочувствие. Он был словно крик предостережения: смотрите, что сделала с человеком война.
Несомненно, это сделала война. Все эти игроки пытались убежать от войны, от этой жизни, похожей на кошмар, убежать в искусственный мир картежной игры. Но солдат Яара провалился глубже других. Он уже не был солдатом, не был человеком… Ему не было имени. В него вселился дьявол, нечистый дух картежной игры…
Возможно, в этом таилось какое-то иносказание: так же погружены в свою чудовищную военную игру народы мира и никак не могут перестать играть, раньше чем не проиграются, не спустят все…
Землянку называли «картежным адом». Но из-под ее мощного бревенчатого свода дверь вела на воздух. И когда юный Нокканен очутился под вольным небом, ему стало легче дышать. Небо было черное. На нем отражались вспышки пушечных выстрелов, где-то далеко ухало, и совсем близко трещала короткая пулеметная очередь…
Но когда-нибудь война кончится. Что тогда будет с картежником Яарой? Сможет ли он выбраться из своего ада?
Кажется, все же выберется, и еще до окончания войны.
В один прекрасный день картежник Яара проиграл все деньги. Как ни шарил он в голенищах сапог, в тайниках брюк, по карманам — там уже не осталось ничего. Он спустил также часы, кошелек, кольцо и пуукко.
Тогда картежник Яара покорно встал, словно загробный призрак из своего ада, и улегся спать на нарах.
Однажды Матти Нокканен увидел, что картежник Яара идет на пост. Он был умыт, побрит и подстрижен. Глаза глубоко запали. Но теперь в них было человеческое выражение. Казалось, он мог видеть теперь не только карты, а его мозг был способен понять не только возможность выигрыша…
Нокканен все же сомневался — действительно ли этот человек выбрался из своего ада? Может, злой дух игры был в нем живехонек, да только спал? Когда-нибудь у Яары будут деньги, и он снова сойдет в ад, если повезет, будет играть, словно в мире, кроме вечного круга картежной игры, ничего не существует.
Однажды он встретился Нокканену и без долгих слов предложил обменяться сапогами. Обмен состоялся. Только Нокканен не мог понять, для чего это понадобилось Яаре: ведь его сапоги были, несомненно, пригляднее и прочнее, чем те, которые Нокканен, ругаясь, натянул на ноги в складе госпиталя. Нокканен увидел, как Яара стал как бы для пробы запихивать пальцы в голенища, словно привычно засовывал туда пачки ассигнаций. Возможно, эти сапоги больше подходили для роли кошелька. Возможно, ему грезилось, что он рассовывает вокруг своих тощих икр деньги личного состава целого направления фронта… Или ему ничего не грезилось и не думалось. Просто он предложил обмен только для того, чтобы хоть внешне что-то происходило, чтобы день не казался таким пустым, каким он был на самом деле, особенно для Яары, который был его единственным прибежищем…