8
Солдат Нийло Яара уселся за грязный стол и стал писать письмо. Перед ним шипела, временами ярко вспыхивая, неисправная карбидка, кое-как залепленная мылом.
«Привет из…» — начал он бодро. Но письмо что-то не писалось, слова приходили какие-то корявые, пустые. Да что тут вообще-то писать? От писанины ничто не изменится. Он был почти уверен, что жить в разлуке, которая вызывалась требованием времени, даже очень хорошо. Жена, увядшее лицо которой ему с трудом удалось вызвать в памяти, была удивительно далеким понятием, как и избушка там, на краю деревни, маленькие полоски поля, скотина, даже лошадь, которую все эти годы кормили впустую. Такими же далекими стали для него дочь и сын. И о них он думал как о чужих. Много таких бегает по улицам любой деревни… И пусть себе живут, думал он устало. Получают же они пособие от государства, а государство, пожалуй, опекун ненадежнее, чем какой-то Яара, даже в расцвете своих сил… Так он успокаивал себя.
Вообще он начал отвыкать от дома и родных еще в мирные времена, задолго до войны, когда подался с лошадью на лесозаготовки. Такая жизнь казалась ему интереснее. Там же узнал он и картежную игру и понемногу стал втягиваться в нее. А здесь, на войне, стал уже заядлым картежником, помешался на картах. Он чувствовал, что пропал, что его ничто не спасет. Но что из того? Он успокаивал себя тем, что как-нибудь он покончит с этим, что в один прекрасный день он обыграет всех партнеров, к нему перейдут деньги и часы из карманов всех в их подразделении картежников, и тогда он поднимется из-за стола, зевнет и скажет, потягиваясь, что раз не с кем больше играть, то придется кончить… Тогда он и кончит играть.
Но пока он жил только игрой. Вот и теперь, думая о том, что бы написать жене, он мысленным взором все время видел, как ложатся карты. У него была масть, начиная с самой маленькой, у партнера тоже, но не такая сильная. Он даже слышал нервный голос партнера: «Я вынужден посмотреть…» А у Яары была как раз та коренная карта, которая нужна. Всегда была…
Правда, наяву, в игре она была не всегда. Будь она, ему не пришлось бы сейчас терзаться, сидя вот так без дела. Он мог бы сидеть и играть, ожидая, когда повезет. Ибо когда угодно может наступить такой момент, что ему повезет, и после этого он бросит играть… А тем временем милитаристское государство будет отцом его детям, и, можно с уверенностью сказать, — богатым отцом. Яара может спокойно играть. Ведь его могли здесь даже убить…
Но он, картежник Яара, даже письма пишет, а от убитых этого не дождешься. Ему, собственно, не о чем писать. Хорошо, если сообщит, что, мол, так и так, жив, здоров! Да и стоит ли много расписывать? Кое-кому пришлось иметь дело с цензурой…
Потом его мысль каким-то образом застряла на лошаденке, стоящей там, в конюшне, и почти зря переводящей корм в ожидании, когда Яара вернется и займется заработками.
Жена как-то жаловалась ему в письме, что трудновато с кормами и лошадь стала обузой — не может же она сама работать на лошади. И его вдруг осенило: лошадь надо продать!
Теперь он начал строчить бодро, складно и уверенно.
Сосед, иногда справлявший на лошади и свои и его дела, давно присватывается к ней. Пусть хозяйка без всяких продает лошадь. На деньги можно купить дров, и это будет проще, чем женщине возить их. Да что ей угодно, то пусть и покупает, если пособия не хватает. И на кормах можно сэкономить. Да и лошади теперь в цене. Объяснив все преимущества этой сделки, Нийло Яара добавил, что самому хозяину нужно сразу же послать из этих денег пять тысяч марок, чтобы он мог провернуть здесь кое-какие коммерческие операции…
Нийло Яара был почти в хорошем настроении, когда запечатывал письмо. Опять появилась надежда, что он будет жить. Теперь можно будет поиграть по-барски, а не с оглядкой на какую-нибудь несчастную сотенную месячного довольствия, которая может в два счета уплыть, и тебе придется убираться.
Денежный перевод прибыл, и в тот же день картежник Яара сошел в картежный ад, где нескончаемо шла по кругу карта. Он попросил, чтобы и ему дали карту, и сел на свое прежнее место.
И все началось сначала. Картежник Яара чахнул над картами, иногда подряд целыми неделями, оплачивал свои дежурства, спал и ел очень мало. Когда напряженность игры несколько спадала, он, пошатываясь, выбирался на воздух, чтобы передохнуть, умыться, побриться и толком поесть. От игры уходил в отпуск и к игре возвращался. Игра шла с переменным успехом, но деньги еще не кончались. Порой голенища его сапог бывали набиты скомканными бумажками. Его цепкие, быстрые, черные от грязи пальцы блуждали тогда по голенищу, поглаживали шрам от пули.