Чем, собственно, мог помочь Лехто этому солдату? Только утешить, что ничего, мол, мы еще поживем, только надо сперва отвоеваться. Да угостить нового знакомого «эвакуированными» из Карелии, наскоро высушенными табачными листьями, такими ярко-зелеными, что их прозвали «царской зеленью».
— Другие вон живут себе, — сказал Ахвен, словно обвиняя, и посмотрел на зажиточную деревню. — Что эти знают о войне?
— Ну, приходилось же им, верно, слышать о ней, — сказал Вяйне Лехто, набивая трубку «царской зеленью».
Солдат Ахвен переменил тему разговора. И у него был острый глаз, хотя могло показаться, что он на это даже не смотрит. Его привлекли сапоги Лехто.
— Никак старые знакомые, — сказал он. — Ну конечно, эти сапоги служили и мне. Вот шрам от пули, а вон той залатанной дырки сбоку тогда еще не было… Да и вообще время не сделало их лучше…
— Зато они стали мягче, — сказал Лехто. — Кто-то оставил их у олонецкого большака.
— Когда-то я стянул их с ног отдавшего богу душу, — пояснил Ахвен.
— Да, многие отдали это свое единственное сокровище. Да и не один еще солдат отдаст. Но на войне, видно, так положено.
Они расстались. Поезд Лехто тронулся.
Вяйне Лехто больше не был солдатом: его демобилизовали. Но он все еще был обут в солдатские сапоги, одет в суконные штаны и гимнастерку. Собственно говоря, у него и не сохранилось гражданской одежды. Малолетние его наследники износили за годы войны все, что было. Он с трудом нашел только потрепанную кепчонку. В первые дни после демобилизации все было как-то странно. Неужели все на самом деле кончилось? А вдруг опять отыщется человек, «который поведет народы вперед»?
Вяйне Лехто стоял, опершись на лопату, на осеннем поле. Он имел землю, избенку на краю деревни, жену и детей. Сейчас он собирался расчистить заросшую канаву.
Но Вяйне так долго пребывал частицей чего-то большого, что ему казалось странным, как это бросили сюда с лопатой одного, настолько одного, что он сам мог решить, будет ли он, например, расчищать эти канавы или оставит их так, как есть. Ему казалось, что он потерял связь с правофланговым и левофланговым соседом…
К счастью, мимо проходил один из соседей: он поздоровался и удивился, что Лехто демобилизовался.
— Что, и оружие пришлось сменить? — спросил он.
Вяйне Лехто был рад соседу. В течение многих лет он постоянно имел под боком собеседника или слушателя, и теперь ему уже стало не по себе стоять в одиночестве посреди поля.
Он говорил, что, пока он защищал и завоевывал новые земли, захватывал стратегические рубежи и мечом проводил границу, канавы на полях заросли.
— Да, — размышлял сосед, — наверно, было бы лучше, если бы мы все это время копали канавы на полях, а не всякие там траншеи да могилы…
Вяйне Лехто, однако, считал, что от войны было не уйти. Она была необходима. И вовсе не следует думать, что кровь пролита совершенно бесполезно, бесследно, как в трясину болота.
— Она принесла в мир большие изменения, изменила жизнь.
— Изменила жизнь? О да, принесла новые налоги да поставки! Вот и тебя бросили обратно на твое поле. Ну и как, может, и канавы копаются теперь по-другому?
— Ну, не следует торопиться, — сказал Вяйне Лехто. — И зерно не вдруг прорастает. Вот я стоял и думал: сюда бы машины, экскаватор, канавокопатель. Воевали-то машинами, и в мирное время не следует оставлять их стоять без дела. Там, на войне, я видел такой бульдозер, что не поверишь! Ну и воевала эта машина! Сосны в два обхвата и камни с маленькую избенку ей нипочем!
Вот это, брат, силища! Если такую дуру заставить поля расчищать, то-то был бы толк.
— Вот увидишь, на нас она не будет работать.
— Будет, будет и на нас работать, только бы нам и на мирную работу такую силищу, как на войну бросали…
Сосед ушел. И демобилизованный Вяйне Лехто стал рыть лопатой, мечтая увидеть на полях более мощные механизмы.
Потихонечку канава расчищалась и с помощью допотопной лопаты. Вскоре Вяйне Лехто начал приподнимать сапоги. Они протекали, и ноги промокли. Что ж, и в былые времена они не были болотными сапогами, а кроме того, их натягивали на всевозможные ноги, и повидали они на своем веку немало. В них шли в наступления, топтались на позициях, отступали. И вот теперь, почти вконец изношенные, они попали на поле, на мирную работу.