— А то я тебя не кормлю.
— На танцы меня пустят?
— Господи, танцевать захотел…
— А в этот, в бар? А на песенный концерт?
— Туда всех пускают.
— Сам не пойдешь, поскольку сидит там юная поросль. Вот и говорю, что теперь я вроде уцененного. Одно местечко для меня, правда, есть — по кладбищу гулять.
— Коля, в твоем возрасте люди еще работают.
— Тут составлен акт на мое списание в форме пенсионной книжки…
Мария вдруг поднялась, вся побледнела, пальцем в сторону окна ткнула да как закричит матом. Благим, конечно. У меня, пропади оно под сваю, аж щеки защипало от ужаса.
— Что с тобой, Мария?!
— Там, там!
— Да что там-то?
— Видение было, видение!
— Какое видение?
— Дикая рожа за стеклом, Коля…
Я подошел к окну, выглянул на балкон — нормальное бытие жизни. Не то чтобы сумерки, но от заслоняющих домов вечереет.
— Какая рожа-то?
— Жуткая, с боков приплюснутая и улыбается.
— Хорошо хоть улыбается…
— Как бы ухмыляется. Господи, к чему это?
Надел я свое ватиновое и шапку зимнюю, поскольку
на летнюю форму еще не перешел.
— Коля, ты куда?
— Вокруг дома обойду.
— Зачем?
— Углы от чертяк перекрещу.
Мария моя женщина добрая, но категорическая — намеков да поскоков не уважает. Говорит — так прямиком, смеется — так с хохотком.
— Не знала, что ты нечистой боишься…
— Не боюсь, а на всякий случай. Вон Рухлядеву, водителю, было через стекло видение, которое он оставил без ответа. А на второй день козу самосвалом подмял.
— Коля, не эту ли рожу ты ждешь с утра?
— Мария, окстись! Третий этаж, тут физическое явление невозможно.
— Ну сходи, прогуляйся.
И глянула Мария на меня, будто я та самая рожа и есть.
8
Вышел на улицу и вздохнул — как из шахты вылез. Мать честная, благодать какая… Травкой пахнет, земелькой, речушкой, хотя кругом асфальт да камень. Прилетело с загорода, что ли? Или асфальт весне не преграда? И почему эта весна даже стариковского сердца не щадит? Чем она берет-то его? Не травкой же муравкой, не водичкой-светличкой… Видать, сжимает прошлым. Весной, как никогда, вспоминаем мы молодость и впадаем в грусть. Осень-то что — осенью все помирает, и никому не обидно. А весной, когда земля в цвету, только ты да телеграфный столб не зазеленели. И скребет на душе — в таких случаях поплакать облегчительно. Да мои слезы давно кончились, а столбу все слезки-смолки пропиточным составом выжгло.
Обогнул я дом и двинулся было по улице. И вдруг рядом, как бы пристроившись к моему шагу… Мать честная! Шел по улице блондин, иностранный господин. Высокий, в светлом плаще с кушаком, в шляпе велюровой, в ботиночках кремовых — и ухмыляется.
— Часом, не Эдик будете?
— Здравствуй, Фадеич!
— Что поделываешь в моих краях?
— В спортивный магазин заходил. А ты куда?
— А я выполз размять пенсионные кости.
Пристроился он таки к шагу. А мои скулы сводит
горечь со сладостью, будто я съел ложку меду перченого. Радость от встречи, да и горечь от встречи. Эдик, парень из моей бригады, а столкнулись на улице, как чужие.
— Фадеич, в следующем месяце отдам деньги.
— На кой они мне теперь… Лучше скажи, как дела в бригаде.
— Кочемойкин ввел коэффициент трудового участия.
— Что за зверь?
— Теперь получаем в зависимости от квалификации и конкретной работы каждого.
— Ну и как?
— Матвеич с Николаем в деньгах теряют.
— А ты?
— У меня хорошо выходит.
— А чего ж тогда хмурый?
Только это я спросил, как привиделась мне за стеклом гастронома натуральная рожа — рот до ушей, крутые лохмы, шапки нет… Хлопнул я глазами — рожа и пропала. Что это сегодня нам с Марией упыри являются?.. Только это я додумал ранее приведенную мысль, глядь, эта рожа стоит передо мною, как черт перед трубою. Когда увидел, что она, рожа-то, держится на длинном жердеобразном теле, я осознал перед собою Валерку-шинщика.
— С весной, Фадеич!
— А чего ты в магазине торчишь?
— Да вот хотел ананасов с артишоками купить…
— Не купил?
— Не завезли.
Теперь пошли мы втроем — я меж ними, как понурый мерин меж жеребцов.
— Валер, изобрел ли чего новенького?
— Сделал, Фадеич, синтезатор соловьиного пения. В филармонию понесу.
— Так ведь натуральные соловьи есть.
— Вдруг передохнут. Еще у меня идея… Берется одноглазый шпион, и вместо стеклянного вставляется глаз телекамеры, которая передает информацию на спутник…
— А как работа? — перебил я.
— Нормально, Фадеич.
— А чего стал тощ, как кошачье воскресенье?
— Вкалываю.
— В филармонию-то свою ходишь?
— На хрена попу гармонь, а бригаде филармонь?
И ухмыльнулся безразмерным ртом, как последний
выжига. Вот оно, значит, как… Пока дул мужик литровку, градус съел его печенку. Это я к тому, что есть микроб и пострашней градуса. С градусом-то воюют вплоть до рукопашной, а с денежным микробом да шмутьем вытрезвитель не применишь и врача-нарколога не призовешь.
Хотел было завести обоюдный разговор, как у газетного киоска приметил крепкого гражданина с бездельной сигаретой. Артист, а не гражданин — покуривает, будто на экскурсию приехал.
— Здоров будь, Василий, — поприветствовал я.
— А-а, Фадеич, — как бы удивился он, пожимая мне руку своими тисками.
— Вот что, ребята… И остальные будут?
— Все, комплект, — заверил Эдик.
— Кочемойкин к тебе не пойдет, — сказал простая душа Валерка, — Матвеич гриппует, а Николай-окрас-чик из бригады уходит.
— Та-ак, — пропел я. — Разобрали легковушку, а собрали погремушку.
Гляжу я на ребят и не вижу их. Они ли, те ли? Те, да не те — лица стали как бы суше, глаза стали как бы уже. Полно таких людишек бредет себе без путеводной нити. А нить та для молодого человека есть думка о смысле своей жизни. Гляжу я на ребят… Да небось живут и наслаждаются. А наслаждаясь, не думаешь.
Постояли мы сумрачно и переминаясь.
— Айда ко мне, поскольку рядом.
— Фадеич, да вот кафешка, — показал рукой Валерка.
И то: кафе через дорогу. Нас четверо — аккурат на один столик. Что и случилось. Заказали мы по гуляшу с пюре, по компоту из сухофруктов и по бутылке пива.
— Чего, ребята, нового на автопредприятии?
— Установили инфракрасные горелки, — сообщил Эдик. — Подогревают бачки с водой под картером, мотор заводится с полуоборота.
— Фадеич, — сказал Валерка. — В Минске заработал автомеханизированный комплекс по ремонту моторов…
— А кузов? А ходовая часть? Нет, бригада нужна, — отозвался я.
— А я женюсь, — показал радостные зубы Василий.
— На ком? — был мой вопрос.
— Да на своей жене.
Выпили пивка. Мне охота и про женитьбу разузнать, и про дела ремонтные, и про Матвеича с Николаем, и про судьбу бригадную… Гуляш не ем — ребят оглядываю.
— Фадеич, давно мы баек не слыхали, — чмокнул губами Валерка.
Байка не червонец — всегда под рукой. Мне ее один водитель рассказал, пока я менял ему крестовину карданного вала…
…Увидал как-то мужик на рынке цветок — три рубля штука. Обомлел от зависти, попросил корневищ да все свои дачные сотки и засадил. А всякую сельде-рюшку с петрушкой извел к хренам. Цветок-то оказался капризен, как баба с образованием. От солнца прикрой, от холода закрой, удобрения положи, сорняк убери… Ломался мужик от солнца до солнца. Зато три рубля штучка. Завел сберегательную книжку — денег куры не клюют. Ну и надорвался. Сделали ему виртуозную операцию. Жена не знает, как и отблагодарить доктора. Советуется с ожившим мужем. Чудаку доктору, мол, ничего не надо, кроме букета голубых роз. Муж-то просит жену денег не жалеть, а диковинных роз добыть хотя бы из южных мест. Эва! Жена сказала мужу: «Эва! Да все твои сотки произросли этими диковинными розами, посему трешка штука и стоит». Ну?