На бугре он остановился отдохнуть, положил на палку обе ладони, приткнулся к ней грудью.
В светло-зеленых, налитых желтым светом тальниках на той стороне и в самом деле то здесь, то там поблескивали, покалывали глаз еще не совсем истаявшие льдины, темнел дальше черемушник, высоко над ним ясно сквозили серые кроны осокорей, а за ними начинался до черноты зеленый сплошняк пихтача, пробитый иногда разлатыми кедрами, тянулся по согре до разлома и на пологом склоне будто редел, там север, там еще снежок рябил кое-где, и рябили островки голого березнячка, но по горбатому гребню снова шла зубчатка пихтача да ельников, далеко-далеко за которой стыли в холодноватом мареве белые верхушки гольцов...
И сладко было смотреть старику окрест, и тревожно — ему будто вспомнилось сейчас, что есть у него неотложное дело, которое давно ждало его, которое томило, после которого должно было старику стать проще да легче.
Торопясь, он повернулся и, сторонкой обходя кладбище, пошел к невысокому стогу, возле которого ходил с веревкой в руках Парфен.
И чем ближе подходил к нему старик, тем сладостней было у него на душе и мучительней, и сердце, которого он — и на гору взошел — не слышал, шевельнул вдруг теперь какой-то тихий червячок, оно толкнулось сильнее, забилось.
Парфен глянул на него, медленно сказал усмехаясь:
— Чтой-то... растопорщенный весь?.. Будто рябок на маночек.
Старик, прокашлявшись, сказал:
— Весна-те!.. Она и человека, и зверя, и птицу!..
Сердце у него билось где-то под горлом.
А Парфен снова взялся за свое сено.
И тогда старик еще кашлянул, на этот раз будто виновато, и бочком пошел мимо. Парфен спросил уже в спину:
— Ты... далёко?
И у старика совсем захватило дух, он мучился и от страха, и от манящего предчувствия легкости, которая, он знал, должна к нему прийти потом вместо бесконечной тревоги этих последних дней...
Дрожащими пальцами он повыше подтолкнул шапку, расстегнул еще одну пуговку на груди, ему было жарко.
Каким-то нарочно веселым голосом, будто совсем не своим, спросил:
— Ты Мокея Иваныча-то помнишь?..
Парфен словно подумал чуток:
— Как не помнить?
— Рота-те у его была...
И опять вроде о чем-то подумал Парфен — торопиться-то он никогда не торопится.
— Ну, да... за горушкой там... в буераках...
Старик сказал радостно:
— Дак вот!.. Сколько-те лет, а...
Он как будто бы запнулся и виновато развел руками:
— Шуть его, чо там есть... как там... пойду!..
И заторопился, покачивая на ходу головой, тоже будто в вине какой или неловкости...
Парфен рот приоткрыл да так и стоял...
А старик уже спешил дальше за малым взгорком, шел быстро, и ног его не было видно, и весь он был и рядом, и будто пропадал в легком весеннем мареве, отчего казалось, что не идет он вовсе — летит...
ОПОЗДАВШИЙ
В. Мазаеву
История получилась в общем довольно простая... Когда утром — за три часа до отлета — я покупал билет в городской кассе Аэрофлота, мне сказали, что самолет на три часа еще и запаздывает. Три да три — шесть, несложная арифметика подсказывала, что впереди у меня целый день. Я позвонил друзьям и тут же отправился по делам, которые ждали меня в этом городе, а в полдень мы собрались в ресторане и хорошенько отобедали. Когда друзья поднимали очередной тост за благополучный полет, я не выдержал, вышел к автомату и в который уже раз позвонил в Аэрофлот, но симпатичный голос снова уверил меня, что ничего не изменилось, что я по-прежнему могу не торопиться.
И мы не торопились — и когда ожидали такси, и когда, лениво покуривая, удобно расположились в машине, и когда уже в аэропорту спокойно себе стояли в очереди к справочному бюро.
А в справочном бюро вдруг сказали категорически:
— На рейс сто шестнадцатый посадка уже завершена.
— Как то есть завершена?
— А так!
Мы бросились к стойке. Мы показывали на часы и возмущенно говорили все разом. Пожилая сотрудница Аэрофлота еле успевала кивать:
— Да-да, самолет пришел на час раньше, да, а вылетное запоздало...
— А может быть, еще удастся успеть?
И она вздохнула и печальным голосом обреченной на вечное терпение стала объяснять: в Братске пассажиров и так взяли на борт сверх нормы, да сам экипаж сегодня на два человека больше обычного. Конечно, может быть, командир и согласился бы посадить лишнего человека, да только вряд ли, на борту как раз — проверяющий... Все тридцать три несчастья сразу!
И все-таки мы бросились к самолету.
В Ил-восемнадцатый еще грузили вещи, по трапу тянулась цепочка пассажиров, внизу, чуть поодаль от толпы, стоял средних лет человек в форменной аэрофлотской шинели, с кремовым шарфом и в каракулевой шапке с кокардой.