Русские с откоса кличут Григория и Михаила, их зовы заглушают стоны жаждущих, разгоняют сон.
— Идите сюда, — зовут они своих. — Вы нам нужны!
— Зачем? — спрашивает Григорий.
— У нас убитые, нужно пополнение.
— Знаю, — кричит в ответ Григорий. — Здесь тоже!
Как обычно, они дерут глотки, когда хотят договориться, но при этом не уступать. Возникает сдобренная бранью перепалка, спорят искренне, убежденные в собственной правоте. Как дети. Да они и есть дети — каждому из них нет и двадцати пяти. Когда человек перестает быть ребенком, он совсем другой. Успокоились, видимо, отступились, и вдруг доносится голос их командира:
— Если вернешься, дам тебе пулемет!
Пулемет — причина серьезная: человек с пулеметом быстро может отомстить за себя и за близких товарищей, а если повезет, то и за других. Гриша нерешительно поднимается. Разошлись они как раз из-за пулемета, все прочее несущественно и быстротечно. Наступает пауза. Видо первый чувствует опасность и торопится уговорить Григория.
— Скажи, что у тебя и здесь пулемет, вот, бери, я буду твоим помощником. Садись за него, если хочешь.
— Пулемет, пулемет! — кричат сверху, чтоб заманить Григория.
— Есть у меня пулемет, — отвечает он и в доказательство садится за него.
Тогда они напоминают, что он русский и потому должен быть с ними.
— Не все ли равно, с кем быть, враг у нас один и судьба общая и здесь и там, — отвечает Григорий.
Наконец они устали и умолкли.
И я бы так ответил, если бы кто-нибудь меня спросил, не все ли равно, что здесь погибать, что там, тот же голод, та же смерть, те же боли, та же земля и те же черви. Вроде бы я что-то здесь делал и, кажется, везло больше, чем там: моя злая мать Черногория не больно милостива к своим детям, которых прогнала от себя и которые снова пытаются к ней вернуться. Мои заслуги нигде не записаны, никто их не запомнил, и свидетелей не осталось, и нет у меня доказательств. И не нужно!.. Никто не может меня укорить тем, что я борюсь за свое доброе имя, что собираю очки для карьеры, не хочу я властью и неправдой отягощать душу. Если я еще на что-то надеюсь… впрочем, сегодня я уже не могу сказать этого. Даже не надеюсь, а просто хочу отыскать Миню Билюрича или хотя бы узнать, где он и как он, — и не ради собственной утехи, и не ради надежды получить от него поддержку, я нашел ее в самом себе…
— Вон, на горе Черный, — говорит Вуйо.
— С ума спятил, — возмущается Влахо. — Нет ему другого пути, как через гору!
— И русский с ним, Михаил.
— Несут что-то.
— Догадались бы притащить воды.
— Догадливый по голому месту не попрется.
Граната взорвалась перед Черным и заслонила его вспышкой красного огня. Другая взорвалась за Михаилом, отрезая отступление. Мы дважды замечаем среди фонтанов земли их мечущиеся взад-вперед фигуры. Зажали их в клещи, останутся от них мелкие клочья. Да их, наверное, уже и нет, вместе с торбами, флягами, с хлебом и луком, что выпросили у пастухов. Так по-глупому погибнуть! Нечего будет и оплакать — хоть это и неважно. Трижды Черному говорил — и как об стенку горох, смотрит только и вертит головой: «Легко тебе!» — «Что мне легко?..» — «Тебя не объявили дезертиром, а что еще хуже, это правда…» И уходит он вовсе не ради еды — больше принесет, чем сам съест, — просто не может усидеть на месте. Мало ему ходить с батальоном, бродит и после, один или с Михаилом. Развлечься ему, дескать, надо: когда ходишь, некогда вспоминать и думать, что было и будет. Вот и пусть сейчас не думает!.. Взрывы не прекращаются, стирая все в порошок. И следа от них не останется.
Когда я уже окончательно убедился, что их разнесло в мелкие клочья, они появляются живые и невредимые. Виновато улыбаются, как напроказившие школьники, которые привыкли, что им прощают, хоть и знают, что однажды уж не простится. Улыбки их гаснут при виде Мурджиноса, мертвых в овраге и Гриши за пулеметом.
— Убили Душко, — говорит Черный.
— Как это ты догадался? — ворчит Вуйо. — Выходит, нет его больше.
— Мучился?