— А… а моя жена?
— Твоя жена? Она, конечно, останется здесь.
Крейбель краснеет. Он даже не знает почему. Что это на него так странно смотрят? Ведь в конце концов у него может быть жена, судьба которой ему не безразлична.
— В конце концов, у нас у всех есть жены. Как тебе лучше и удобнее ее обеспечить, об этом ты договоришься с товарищами во Франкфурте. Пока подыщешь здесь какой-нибудь нейтральный адрес и так далее. Ну, ведь это все просто и ясно…
Для Крейбеля это все далеко не так просто и ясно. У него появляется сильное желание осадить этого равнодушного человека, сказать, что он отказывается от партийного поручения, что у него вообще нет намерения переходить на нелегальную работу. Но он колеблется и молчит.
Тогда поднимается самый старший, высокий плотный человек с грубым лицом, большой лысиной и необычайно густыми бровями. Он до сих пор не произнес ни слова, теперь он спокойно обращается к Крейбелю:
— Товарищ, ты еще не совсем пришел в себя. Мы не хотим спешить. Обдумай все еще раз хорошенько и через неделю скажешь свое решение. И тогда, если будешь согласен, можешь сразу получить документы и билет. Такой вариант тебя устроит, не правда ли?
— Да, спасибо… Я еще подумаю.
Крейбель снова краснеет.
— Слыхал ли ты в лагере о некоем товарище Торстене?
— Еще бы не слыхать! В подвале мы сидели в соседних камерах. Я бы очень хотел узнать, где он сейчас?
— Торстен сейчас в доме предварительного заключения. Через несколько недель начнется его процесс.
— Он в предварилке? — радостно вскрикивает Крейбель. — Вот это хорошо! Торстен замечательный товарищ!
— В партии много Торстенов!
Крейбель лежит на диване и читает речь Геринга, опубликованную в газете «Анцайгер». Ильза сидит у него в ногах и приводит в порядок праздничный костюм мальчика.
Вдруг Крейбель откладывает газету в сторону и спрашивает:
— Так ты бы наложила на себя руки, если бы я снова взялся за политическую работу?
— Нет, я бы не сделала этого.
— Нет? Ведь ты еще недавно говорила.
— Теперь я думаю иначе.
— Да-а? — Крейбель изумлен, даже несколько разочаровал. — Что же изменило твое мнение?
Не поднимая головы от своей работы, она отвечает:
— Жены других товарищей.
— Других товарищей? Каких других товарищей?
— Тех, которые еще долго будут сидеть, и тех, которые убиты.
— Во всяком случае, благоразумная точка зрения.
Крейбель читает. Ильза занята своей работой. К этому разговору они больше не возвращаются.
Позже, в постели, она говорит:
— Поступай, как считаешь правильным. Не нужно поддаваться влиянию семьи. Только прежде хорошо обдумай свой шаг.
Крейбель ничего не отвечает и бурно прижимает ее к себе.
Тогда она перестает владеть собой и плачет безудержно, как ребенок.
Вальтера Крейбеля не узнать: он счастлив, весел, жизнерадостность бьет из него ключом. Словно тяжесть свалилась с его души, и он снова может расправить крылья. Вальтер носится по комнате с сыном, шутит с женой, дурачится. Маленькая заметка как рукой снимает его радостное настроение. Газета сообщает: Фриц Янке приговорен к смертной казни.
Значит, все-таки…
Он видит перед собой обращенное на него узкое лицо со впалыми, щеками. В глазах последний привет, последнее «прости». Они приговорили его к смерти. Ведь тогда они его почти убили, но снова вылечили. Затем месяцы держали в одиночном заключении. Ночь за ночью избивали и мучили, а теперь хотят отрубить голову.
Крейбеля начинает мутить, он бледнеет, кусок застревает у него в горле.
Вальтер выходит из дому и рассеянно бродит вдоль Мундсбургердамм и Альстера. Поздно вечером он оказывается перед зданием дома предварительного заключения, крадучись идет вдоль кладбища, прячется между могилами и, лихорадочно возбужденный, смотрит на жутко спокойный темный каменный колосс, дрожа от холода. Ему вспоминается слух, ходивший по лагерю, будто Фолька, первого казненного в Гамбурге коммуниста, обезглавили над ванной во дворе дома предварительного заключения.
В одной из тысяч камер сидит Фриц Янке. Завтра они могут уже потащить его на плаху. Быть может, сейчас он лежит на тюфяке, уставившись глазами в потолок… или стоит в углу камеры и смотрит в зарешеченное окно… Уголки его рта слегка вздрагивают…
Освещенные прожекторами четкие контуры тюрьмы расплываются перед влажными глазами Крейбеля.
По ту сторону стены, как тень, движется часовой. Вокруг ночная тишина. Только с Гольстенплаца доносится шум трамваев. У тюрьмы, как жандарм-великан, стоит маленькая приземистая церковь Божьей милости.