— Вопреки запрещению смотрел в окно?
Раненый глядит на вошедших расширенными от ужаса и боли глазами и кивает головой.
— Хорошенькое, дельце! Сам виноват! Ведь ясно сказано: выглядывать из окон запрещено.
Цирбес и Хармс стоят в нерешительности.
— Скверное дело! Из-за этого идиота наживешь еще неприятностей.
Цирбес смотрит на Хармса:
— Что же делать?
— Сведем его вниз и вызовем фельдшера. Что же еще?
— Ты можешь подняться? Ну так вставай, идем!.. Возьми полотенце и прикрой лицо, а то изгадишь коридор и лестницу.
Раненый, скорчившись от боли и тихо стеная, плетется за дежурным вниз по лестнице в отделение «А-1».
— Становись тут! — Цирбес указывает ему место у стены. — Или сядь на пол, если не можешь стоять.
Заключенный соскальзывает по стене на каменный пол, прижимая к лицу пропитанное кровью полотенце. Он не жалуется, не кричит, и сквозь полотенце прорывается только монотонный стон.
— Фельдшера нет, — говорит Хармс, стоя у телефона.
— Проклятье! Придется звонить доктору Гартвигу.
— Какой номер?
— Откуда я знаю. Разве можно помнить все телефоны!.. Позвони-ка еще раз туда, напротив. Если нет фельдшера, пусть придет кто-нибудь другой… Кто может сделать перевязку.
Проходит час. Никто не идет помочь раненому. Он лежит, прислонившись к коридорной стене, и стонет:
— Помогите же! Помогите!
Цирбес и Хармс запирают дверь в караульную. Всхлипывания и стоны переходят в громкий жалобный крик:
— Помогите! Помогите!..
Обершарфюрер Хармс выходит в коридор.
— Да, мой милый, теперь ты чувствуешь, что это такое. Вот так лежали наши товарищи, подстреленные вами. Они околевали в таких же мучениях. Вспомни Гейнцельмана. И пусть ваш брат не ждет от нас пощады!
— Помогите же мне!.. Помогите!..
Хармс уходит. Через несколько секунд по тюрьме снова разносятся звуки органа. Но они не могут заглушить вырывающегося в предсмертном страхе воя:
— Помогите!.. Помогите!..
Тогда Хармс в порыве веселого цинизма и легкомыслия переходит на мелодию модной песенки:
Мелодию нарушают сипящие звуки испорченных труб. И эта органная какофония сливается со стонами, криками, мольбами раненого:
— Помогите, помогите, помогите!..
В двери камер летят табуретки.
— Бандиты! Убийцы! Палачи! — разносится по коридору.
Часовые бегают по двору с направленными на окна винтовками. Цирбес и Кениг, караульный из корпуса «Б», перебегают от одиночки к одиночке, грозят расшумевшимся заключенным поркой и карцером. Но шум и крики все усиливаются.
— Звони в больницу! Пусть пришлют карету! Сейчас же!
Хармс звонит по телефону. Цирбес и Кениг тащат обессилевшего раненого в помещение для угля. Дверь запирают. Теперь никто не услышит его воплей.
— Ну, а уж скандалистов я возьму в переделку! — неистовствует Цирбес. — Какое нахальство! Наглость какая!
Через десять минут в тюремный двор въезжает санитарный автомобиль. Цирбес и Хармс спускаются в подвал. Раненый, вытянувшись, неподвижно лежит на покрытом угольной пылью полу.
— Вот еще чего недоставало! Теперь обморок, — вздыхает Цирбес. — Надо вытащить его наверх! Тем, из больницы, незачем свой нос сюда совать. Берись! Подымай!
Санитар подходит к умолкшему раненому и подымает ему веко.
— Да ведь он умер!
— Как? Уже умер?! — удивленно спрашивает Цирбес. — Каких-нибудь десять минут назад еще ревел, как бык!
Хармс дает краткие сведения о личности умершего. Легко и бесшумно карета выезжает за ворота лагеря. Минует разукрашенные осенью фруктовые деревья инспекторского сада и направляется вниз по Фульсбюттельскому шоссе.
— По койкам! И соблюдать тишину!
Сигнал ко сну. Правда, только шесть часов. Совсем светло. Еще высоко стоит над деревьями раскаленное докрасна солнце. Караульным корпуса «А» хочется поиграть в скат, и поэтому они заставляют заключенных укладываться спать раньше времени.
В огромном здании, где заключено несколько сот человек, тихо, как в морге. Кажется, что Ленцер, который идет по коридору своего отделения, громко напевая: «Спустя сто лет настанет вновь весна…» — единственное живое существо в этих стенах. А между тем сотни люден лежат здесь с открытыми глазами на своих койках, запертые, как дикие звери, в одиночки, в темные карцеры;
— Слышно, как муха пролетит! — такими словами встречает Ленцера улыбающийся Кениг.