— А как?
— У моего шурина табачная лавочка, и если б мы брали у него товар в больших количествах, он нам дал бы двадцать процентов скидки. Предположим, что мы будем доставлять товар только в четыре общих камеры и вместо двадцати реймеровских процентов будем брать только десять, так и то за полмесяца заработаем шестьдесят марок. Но я уверен, что выйдет еще больше, так как мы можем поставлять табак ежедневно.
Мейзель молча размышляет. Шестьдесят марок за две недели — по тридцать на брата. А если об этом узнают? Может возникнуть ужасный скандал. Конечно, сразу станет заметно, что некоторые камеры вдруг перестанут давать заказы. И он высказывает Ленцеру свои сомнения.
— Мы так устроим при общих заказах в ларьке, что никто и не заметит. Придется посвятить в это дело прикрепленного к ларьку кальфактора Курта. Тогда все обойдется. Пусть за это даром курит.
— И ты думаешь, что дело выгорит?
— Да я уж его со всех сторон обдумал.
— А как ты пронесешь товар в лагерь?
— Ты ведь знаешь мой большой портфель, такой широкий, как министерский. Если доставлять каждый день, он даже не будет сильно набит.
— Да, но для этого нужны деньги.
— Зачем? Деньги нам дадут заключенные. И товар будет доставляться на следующий же день.
Мейзель колеблется. Ему очень хочется, но он боится идти на риск. Он не соглашается, но и не отказывается.
— Знаешь ли… я еще подумаю.
Ленцер продолжает носиться с планом добывания денег. Он отправляется в общую камеру № 2 своего отделения с тем, чтобы выяснить, на какую сумму можно получить заказов, если он начнет «дело». В тюремном ларьке заказы будут приниматься через три дня, и в камерах уже должен ощущаться недостаток в куреве.
— Смирно! Отделение «A-один», камера два, налицо сорок человек. Свободных коек нет.
— Вольно!
Ленцер идет на середину комнаты, где стоят столы, и присаживается на один из них:
— А ну-ка, пусть кто-нибудь встанет у двери!
К двери идет старик Бендер.
— Если кто подойдет, дай знать.
Бендер смотрит в обе стороны коридора.
— Ну, теперь слушайте, сукины дети! Как у вас с куревом?
Со всех сторон раздаются жалобы. Уже два дня, как в камере нет ни крошки табаку.
— Если вы будете держать язык за зубами, то я, быть может, попробую раздобыть вам табачку. При этом не по ценам тюремного ларька, а по нормальным, магазинным. А за хлопоты вы мне дадите — ну, скажем, десять процентов. Что вы думаете насчет этого?
Заключенные поражены. Некоторые недоверчиво переглядываются: уж не ловушка ли это? Большинство же слишком заинтересованы в табаке, чтобы размышлять.
Староста Вельзен выходит вперед и спрашивает:
— Это вы серьезно, господин дежурный?
— Ну, вот еще! Ты думаешь, я шутить сюда пришел?
— В таком случае мы будем вам очень благодарны, господин караульный. Мы очень рады и, конечно, будем молчать об этом.
— Ну, так запишите все, что вы хотите получить, и соберите деньги, а завтра в полдень я вам все доставлю.
— Смирно! — командует староста.
Но Ленцер дает знак:
— Вольно!
— Ребята, что вы скажете на это? Что-то Роберт Ленцер подобрел вдруг.
— Что с ним такое стряслось? Уж больно он добр.
— Роберт всегда к нам хорошо относился. Рычит как зверь, но не обидит и мухи.
В камере полная неразбериха. Некоторые толкуют предложение Ленцера как верный признак разложения в среде эсэсовцев.
— Если он и впредь будет продолжать в том же духе, то позднее может рассчитывать на смягчающие обстоятельства, — предполагает моряк Кессельклейн.
— Рискованное дело затеял. Да нам-то это в конце концов безразлично.
Заказы принимает Альфред, исполняющий в камере обязанности писаря. Чтобы ускорить дело, ему помогает Мизике.
Вначале все заключенные камеры относились к Мизике плохо. Вельзен предостерегал всех, чтобы в его присутствии не велось никаких политических разговоров, так как он не умеет держать язык за зубами. Но спустя некоторое время, когда его лучше узнали, к нему стали снисходительнее. Он действительно случайно затесавшийся, чуждый им элемент, а страх перед побоями делает его совсем невменяемым. Некоторые еще злятся на него, но большинство принимают его таким, каков он есть, и только стараются привить ему чувство солидарности. А Шнееман питает к нему даже дружеские чувства.
Шнееман стал полноправным членом камеры, коммунисты обращаются с ним по-товарищески. Все чаще, но уже тайком, возникают дискуссии, по спорным политическим вопросам. И Шнееман всегда упорно отстаивает свою политическую позицию. Во всем же остальном он подчиняется решению большинства.