Он пил воду, и взгляды эти, к счастью, не потревожили его. Но смех странно огорчил, и он еще раз зачерпнул пригоршню воды, хотя и не испытывал жажды. И тут в воде источника он увидел отражение человека, которого не сразу узнал. Сусаноо поспешно поднял голову и под белой камелией заметил молодого пастуха с плеткой, тяжелыми шагами приближавшегося к нему. Это был тот самый пастух, его почитатель, из-за которого ему пришлось драться на зеленой горе.
— Здравствуйте! — сказал пастух, дружелюбно улыбаясь, и почтительно поклонился Сусаноо.
— Здравствуй!
Сусаноо невольно нахмурился, подумав, что робеет даже перед этим пастухом.
Пастух, ощипывая белые камелии, спросил как ни в чем не бывало:
— Ну, как шишка? Прошла?
— Давно уже,— ответил Сусаноо.
— Прикладывали жеваный рис?
— Прикладывал. Хорошо помогает. Не ожидал даже. Бросив камелий в источник, пастух сказал вдруг со смешком:
— Тогда я научу вас еще кое-чему.
— Чему же это? — недоверчиво спросил Сусаноо.
Молодой пастух, все еще многозначительно улыбаясь, сказал:
— Дайте мне одну яшму из вашего ожерелья.
— Яшму? Конечно, я могу дать яшму, но для чего она тебе?
— Дайте, и все. Ничего плохого я вам не сделаю.
— Нет, пока не скажешь, зачем тебе, не дам,— сказал Сусаноо, все больше и больше раздражаясь. Тогда пастух, лукаво взглянув на него, выпалил:
— Ну ладно, скажу. Вы любите молоденькую девушку, которая только что приходила сюда за водой. Так ведь?
Сусаноо нахмурился и сердито уставился на лоб пастуха, сам же все сильнее и сильнее робел.
— Любите племянницу Омоиканэ-но микото?
— Как?! Она племянница Омоиканэ-но микото? — вскричал Сусаноо.
Пастух, взглянув на него, торжествующе рассмеялся.
— Вот видите! Не пытайтесь скрыть правду, все равно обнаружится.
Сусаноо, сжав губы, молча глядел на камни под ногами. Между камней, в пене брызг, кое-где зеленели листья папоротника...
Ответ был прост:
— Отдам девушке и скажу, что вы о ней все время думаете.
Сусаноо колебался. Он почему-то не хотел, чтобы пастух был в этом деле посредником, но сам не отважился бы открыть свое сердце девушке. Пастух же, заметив нерешительность на его некрасивом лице, продолжал с равнодушным видом.
— Ну, раз не хотите, ничего не поделаешь.
Они помолчали. Потом Сусаноо вынул из ожерелья красивую магатаму, похожую цветом на серебристый жемчуг, и молча протянул ее пастуху. Это была магатама его матери, и он особенно бережно ее хранил.
Пастух бросил жадный взгляд на магатаму и сказал:
— О! Это прекрасная яшма! Редко встретишь камень такой благородной формы.
— Это иноземная вещь. Говорят, заморский умелец шлифовал ее семь дней и ночей,— сказал Сусаноо сердито, и, отвернувшись от пастуха, пошел прочь от источника.
Но пастух, держа магатаму на ладони, поспешил за ним следом.
— Ждите! Дня через два принесу вам благожелательный ответ.
— Можешь не спешить.
Они шли рядом, оба в сидзури, направляясь в горы, и ласточки непрерывно носились над их головами, а брошенный пастухом цветок камелии все еще кружился в светлой воде источника.
В сумерках молодой пастух, сидя под вязом на зеленом склоне и разглядывая яшму, врученную ему Сусаноо, думал, как передать ее девушке. В это время с горы спускался высокий красивый юноша с бамбуковой флейтой в руках. Он был известен в селении тем, что носил самые красивые ожерелья и браслеты. Проходя мимо сидящего под вязом пастуха, он неожиданно остановился и окликнул его:
— Эй, ты!
Пастух поспешно поднял голову, но, увидев, что перед ним один из врагов почитаемого им Сусаноо, сказал недружелюбно:
— Что вам?
— Покажи яшму.
Молодой пастух с недовольным видом протянул ему голубоватую яшму.
— Твоя?
— Нет, Сусаноо.
На этот раз недовольство отразилось на лице изящного юноши.
— Так это та самая магатама, которую он так гордо носит на шее! Разумеется, ведь больше ему нечем гордиться. Остальные яшмы в его ожерелье ничуть не лучше речных камней.