Председатель суда, наклонившись далеко вперед, спросил примирительным тоном: почему бы подсудимому не сказать просто и ясно, по какой причине скрывается его жена? Это ведь очень невинный вопрос.
— Я даже не спрашиваю: где? Ведь вы на самом деле можете этого не знать. Я спрашиваю только: по какой причине? И если вам неприятно говорить при всех, я готов удалить публику.
Подсудимый спросил: разве сам факт исчезновения карается законом? Даже если человек сделал это, не испросив разрешения?
— Смехотворная постановка вопроса, подсудимый.
В этом случае речь может идти самое большее о нарушении полицейских правил, к примеру правила о том, что каждый человек обязан сообщать о своем прибытии или убытии из данного пункта. Наказуемо также проживание под чужой фамилией. Но все это не касается слушаемого дела.
— А может, я должен воспринять ваш вопрос как признание того, что вы знаете причину, по какой жена оставила вас и скрывается? И по вашему мнению, она вовсе не пропала? — спросил председатель суда.
— Сейчас у нее есть шанс, — вполголоса сказал подсудимый.
— Будьте добры говорить громче.
— Возможно, у нее есть шанс.
— Подсудимый, вы и впрямь злоупотребляете нашим терпением. И если разрешите, я прибавлю к этому, что вы непозволительно пользуетесь моей добротой. Я явно превышаю свои полномочия как судья, разговаривая с вами в таком тоне. Я буквально стараюсь вложить вам в рот приемлемые ответы. Я даже дал понять, что лично я ни в коем случае не считаю, будто разбираю то, что мы, юристы, именуем особо тяжким преступлением. Однако при этом никто не заставит меня поверить, что вы не скрываете сознательно какой-то важный факт, пусть даже из соображений высокой порядочности. Однако суд не может терпеть, чтобы его намеренно вводили в заблуждение. Вам давно пора решиться и говорить со мной откровенно. Я жду.
— Все это очень прискорбно для меня, господин председатель суда. Я имею в виду возникшее недоразумение. Я ничего не утаиваю, да, это сущая правда. Мне кажется, я сказал решительно все, но, быть может, чересчур неясно. Однако не по злой воле, а только… Я никогда об этом не рассказываю иначе… Как-то раз я читал, что люди, приговоренные к смерти, сильно потеют. Пот выступает у них под мышками и на всем теле. Не знаю, правду ли пишут, но мне легко это представить себе. И я иногда потею, очень неприятное чувство. И никакие средства не помогают. Когда это случилось в первый раз, я тут же понял, в чем дело. С того времени много воды утекло, это произошло давным-давно, еще до того, как я трясся в поезде всю ночь, чтобы забрать с собой жену. Я сидел в пивной, где считался вроде бы постоянным посетителем. Тогда я еще числился простым служащим. По вечерам мы встречались в этой пивной. Там собирались молодые люди, точно такие же служащие, как и я. Все мы были холостяки. Пили мы немного, у нас и денег-то не водилось. Просто разговаривали, острили. Ничего особенного, обычное времяпрепровождение, да и молодые люди подобрались симпатичные. Я смеялся над их остротами, а когда задумывался и не слышал, сосед толкал меня в бок, и я быстро начинал хохотать. Все ко мне хорошо относились, и я к ним тоже хорошо относился. Летом мы совершали прогулки, ездили купаться. А когда у кого-нибудь из нас было рождение, уж тут он раскошеливался. День моего рождения они узнали, подсмотрев в личном деле. Уклониться я не мог, да и не хотел вовсе. В тот праздничный вечер это случилось в первый раз. Я заказал для всех сосиски, официант принес их, а заодно горчицу и булочки. Все принялись за еду, я тоже хотел приняться, по тут вдруг… Это очень трудно объяснить, господа. Вам волей-неволей придется меня простить. Словом, внезапно мне расхотелось есть. Или, точнее говоря, мне еще хотелось есть, но я не мог проглотить ни куска. Что-то сдавило мне горло, и я начал потеть. Лихорадочным жестом я отодвинул тарелку, она стукнулась о пивную кружку. Я сказал молодым людям: «Ешьте, ешьте, друзья, у меня просто нет аппетита». И добавил: «Потом мы закажем еще». Они подумали, что я слишком поторопился и перепил. Но не в том была суть. Впервые я почувствовал, что не такой, как все. Впрочем, я надеялся, что на следующий день это ощущение пройдет, ведь я так завидовал своим товарищам. Я охотно остался бы на всю жизнь простым служащим, но судьба этого не захотела. Люди и впредь не должны были ничего замечать, их бы это очень оскорбило. Дело дошло до того, что я чувствовал боль, когда кто-то протягивал мне руку. И все время я ждал, что человек, подавший руку, будет потом с изумлением разглядывать ее и быстро отдернет назад. Люди были как бы отделены от меня стеклянной перегородкой. Нет, не стеклянной перегородкой, ведь тогда бы они не сумели жать мне руку. Между нами образовалось безвоздушное пространство. Оно окружало меня со всех сторон, я оказался в нем, как в невидимом футляре; оно было со мной везде: на работе, на улице, в пивных. Я не хотел пугать окружающих, но лишь только я пытался разбить футляр, как на меня нападала дрожь, я начинал потеть и мерзнуть. Лучше уж было покориться неизбежности; я думал не о себе, самым неприятным это стало бы для других, приходилось щадить их по мере сил. В этом, пожалуй, заключалась причина того, что я имел позже такой успех в страховом обществе. Страхование людей таких, как я, было прямо-таки моим призванием. Единственной задачей, которая еще оставалась мне. Но я не хотел касаться всего этого здесь, извините меня. Я говорю только по одной причине: все, что я хочу выразить, ужасно трудно облечь в слова. Много лет я старался оценить свое положение совершенно трезво, быть искренним с самим собой. Я не намеревался противиться тому, что случилось, заранее зная — это бесполезно. Мне хотелось принять все, как есть, без громких фраз, без показухи, незаметно. Это было единственным правильным решением. Но как можно что-то принимать или не принимать, если ты даже не знаешь точно причины случившегося? Или той ошибки, которую ты совершил? А может, ее совершили другие и тебе приходится расхлебывать эту кашу? Я знал, что приговорен к смертной казни, в этом не было никаких сомнений. Прошу вас, не придирайтесь к словам. Мне известно, что смертная казнь у нас официально отменена. И все же я приговорен к смерти, такова истина. Говорят, заключенные знают, кого из них ждет смертная казнь. Конечно, каждый из них тоже ожидает приговора — кто пять лет тюрьмы, кто десять лет или даже пятнадцать, безразлично сколько. Но тот один все равно стоит особняком. Он вроде бы больной или святой, он уже не принадлежит к кругу живых, по еще находится среди них. Люди хотели бы его не замечать, но у них ничего не выходит, вот они и обращаются с ним подчеркнуто естественно, как с больным, которого врачи признали безнадежным. Приходя к нему в больницу, знакомые говорят: подожди, дружище, как только ты поправишься, мы с тобой напьемся до бесчувствия, чертям тошно станет. И больной и посетитель улыбаются, но оба они понимают: эти слова — ложь, их говорят только для проформы, для очистки совести. Ну а когда улыбается человек, приговоренный к смерти, то у всех остальных заключенных улыбка застывает на губах. Они отворачиваются, стыдятся, и им кажется в эту минуту, что они в чем-то виноваты. Это, однако, надо предотвратить, при всех обстоятельствах предотвратить. Возбуждать такие чувства — подлость. Подлость, которая может длиться целый век. Да, я все ясно понимал. Понимал также, что мне не к кому апеллировать, такой инстанции нет и не будет. Не знал я лишь одного — когда приговор приведут в исполнение. Часто я с удивлением спрашивал себя: чего они еще ждут? Приговор уже подписан, и никто его не обжаловал. А эта бесконечная тягомотина изнуряет не меня одного, но и всех. Но, быть может, они медлили из-за характера преступления. Это, кстати, единственное объяснение, которое я считаю логичным, хотя, в сущности, это даже не объяснение. Что же касается моего преступления, то насчет его у меня не было никаких сомнений: я знал, что его совершил, потому-то я и не сопротивлялся с самого начала. Но только… Не думайте, господа, подхватить это словечко. Вы, конечно, сразу оживились: ага, наконец-то он сказал «преступление»; но это «ага» не приведет вас к желанной цели. Я хочу предупредить суд заранее, иначе этот процесс продлится еще дольше, ему вообще конца не будет. Я утверждаю — не сочтите это за нескромность, — я утверждаю, исходя из опыта всей жизни, что вам никогда не удастся обнаружить совершенное мной преступление и доказать, что я его совершил. Ведь и мне это не удалось, хотя я имел куда больше времени на розыски, а главное, был больше заинтересован, чем любой следователь или служащий уголовной полиции. Ах, если бы все было так просто! Я знаю, что совершил преступление. В этом зале и так уже было сказано многое такое, о чем бы лучше умолчать, поэтому я и признаюсь во всем открыто. И самое главное, для того, чтобы помочь вам, господа. Более того, мне известно, что преступление было очень тяжелым, иначе меня не приговорили бы к смертной казни и я не стал бы изгоем до приведения приговора в исполнение. Да, со мной долгие годы поступали жестоко, наверно, чтобы защитить окружающих. Все это мне ясно, но неясно, в чем состоит преступление, неясно, когда оно совершено, как совершено и зачем совершено. Что и говорить