— Наверх? Вы хотите сказать, в спальню? — почти закричал подсудимый.
— Да, конечно. Ведь это очень даже странно — отправиться в далекий путь почти в полночь, ни о чем не договорившись заранее и притом, по-видимому, без определенной цели.
— Вы это всерьез спрашиваете?
— Подсудимый, когда вы наконец-то поймете, что зал суда не место для шуток? Не соизволите ли вы ответить на мой вопрос просто и ясно?
— Нет, это немыслимо.
— Что? Вы не можете ответить?
— Немыслимо было опять подняться по лестнице.
— Почему? Подумайте все же немного. Представьте себе такой вариант: вы вместе со своей женой опять поднялись наверх, что тогда?
— Это означало бы конец, — сказал подсудимый.
— Конец? Конец чего?
— Как вы можете задавать такие вопросы?
— Совершенно не понимаю, что вы находите удивительного в моем вопросе. Всем нам здесь он представляется самым что ни на есть естественным. Тем более что, по нашему разумению, стоило вам только подняться наверх, и вы наверняка предотвратили бы бесследное исчезновение жены. Нет, я уверен, существовало какое-то обстоятельство, которое вы явно хотите скрыть. Или же дело было в другом: ваша жена стала бы сопротивляться или, скажем, отбиваться от вас.
— Даже если бы она не стала отбиваться…
— Значит, она отбивалась?
— Она не отбивалась, — опять почти закричал подсудимый. — Зачем ей было отбиваться? От кого, собственно? От меня? Неужели вы думаете, что я мог сделать жене какое-нибудь унизительное, какое-нибудь бесстыдное предложение?
— Почему бесстыдное? Что за странные определения вы подбираете для поступков, которые кажутся нам всем совершенно нормальными, во всяком случае, куда более нормальными, чем те, что вы совершили, очевидно. Вы даете диковинные определения, а потом опять говорите о смертельной опасности… Но при чем здесь смертельная опасность? Ваша жена спускалась по лестнице. Пусть в необычное время. Это вас испугало, допустим. Вы были, возможно, ошарашены, не ожидали ее увидеть. Но все это еще не причина говорить о смертельной опасности. В ваших показаниях отсутствует какое-то звено. Стоит мне представить себе эту сцену, как…
Речь председателя суда была прервана, произошел весьма неприятный инцидент. И потому подсудимый не ответил на поставленный вопрос, хотя неизвестно, стал бы он вообще отвечать на него.
Из зала, и притом из средних рядов, вдруг донесся смех, смеялась женщина. Это не был тихий, подавленный смешок, женщина хохотала во все горло, даже визгливо. Вероятно, она уже довольно долго пыталась подавить приступ смеха. Но как бы то ни было, все в зале вздрогнули, словно от удара. Люди как по команде повернулись. Председатель суда хотел было схватиться за колокольчик, по рука его сперва застыла на полдороге, а потом он вовсе опустил ее: было совершенно очевидно, что этот беззастенчивый хохот — истерика… Люди, которые сидели рядом с хохочущей женщиной, пытались унять ее. Служители и судебные чиновники бросились в середину зала; зрители, которые сидели в том же ряду, что и женщина, встали, чтобы дать ей возможность пройти. Надо сказать, что она не оказала никакого сопротивления и дала себя вывести. Однако, уходя, она не переставая хохотала, все чаще захлебываясь от смеха. Этот хохот звучал в ушах у публики и у судейских и после того, как дверь зала захлопнулась за женщиной и ее смех постепенно стих в лабиринтах судебных коридоров. Однако люди все равно его слышали, им казалось, будто смех притаился в каком-то из уголков зала и вот-вот опять вырвется наружу.
Единственный, кто вовсе не обратил внимания на поднявшуюся суматоху, был подсудимый. На протяжении неприятного инцидента он стоял неподвижно, слегка наклонив голову, и смотрел в пол.
Председатель повернулся к членам суда, они пошептались немного. Как видно, председатель советовался с коллегами, не прервать ли заседание на короткое время. Потом в зал вошел кто-то из судейских, протянул председателю суда записку и сказал вполголоса несколько слов. Председатель суда прочел записку и передал ее дальше, прокурору. Тот тоже прочел и пожал плечами. После чего председатель суда взялся за колокольчик.