— Прошу соблюдать тишину, — сказал он громко, — иначе я прикажу вывести публику из зала. — После этого председатель суда сделал знак подсудимому и показал ему записку. — Знакома ли вам эта дама и знаете ли вы соответственно ее фамилию? — спросил он.
Из соображений деликатности председатель суда не произнес фамилию дамы вслух.
Подсудимый покачал головой.
— Ну хорошо, это мы установим позже, — сказал председатель суда. Заседание продолжается.
Между адвокатом и прокурором началась перепалка. Адвокат истолковал истерический припадок неизвестной дамы как свидетельство того, что присутствующие в зале женщины понимают подспудный конфликт между подсудимым и его супругой куда лучше, нежели прокурор. В ответ прокурор решил поиронизировать над защитником. Если уж господин адвокат апеллирует к женщинам, то пусть подсудимый не посетует, он, прокурор, готов со своей стороны тут же обратиться к присутствующим дамам и спросить у них, согласны ли они бесследно исчезнуть из этой жизни?
Нет смысла пересказывать во всех подробностях спор адвоката с прокурором, тем более что его основная цель, видимо, заключалась в том, чтобы дать публике возможность забыть неприятное происшествие. Очень скоро председатель суда постучал карандашом по столу и призвал спорщиков не отклоняться от темы заседания. Прокурор попросил разрешения задать еще один вопрос по существу дела.
— Скажите, подсудимый, не намеревались ли вы вместе со своей женой уйти из жизни, умереть?
Нет, он не намеревался вместе со своей женой уйти из жизни, умереть.
— Почему вы отвечаете столь пространно?
Он ответил теми же словами, какими его спросили.
— Не значит ли это, что при отрицательном ответе вы делаете ударение на слове «вместе»?
Это значит совсем другое: всякого рода романтические бредни не имели места в его жизни и в жизни его жены. Заблуждения, возможно, имели место, заблуждения от усталости; да, от этого никто не гарантирован.
— Стало быть, ваша жена никогда не предлагала вам умереть вместе?
— Нет, а зачем, собственно?
— В ту ночь тоже не предлагала?
— В ту ночь тоже не предлагала. Ей это было не нужно.
— Как так? Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать именно то, что я говорю: ей это было не нужно. Смерть всегда была с нами, среди нас, вокруг нас, и мы оба знали это. Не было смысла говорить о ней.
— Как это понимать?
— Не знаю, что тут непонятно. Речь шла скорее о том, как вместе войти в жизнь, но и это было таким само собой разумеющимся, что каждый соответствующий призыв прозвучал бы смешно.
— Таким само собой разумеющимся это, как видно, все же не было, сказал прокурор, — иначе вы не стояли бы здесь, перед нами, а ваша жена не исчезла бы бесследно… Ну а сами вы? Как вы смотрели на это? Вы никогда, скажем, не принимали в расчет смерть?
Подсудимый ответил, что он, как-никак, был страховым агентом. Его ответ ненадолго вызвал веселое оживление в зале, председателю суда пришлось призвать публику к порядку.
— Вы меня неправильно поняли, — сказал прокурор, — я спрашиваю о том, не носились ли вы когда-нибудь с мыслью покончить с собой?
— Раньше — возможно.
— Раньше?
— Да, до того как я протрясся всю ночь в поезде. Я же пытался объяснить это вам. Мне порой кажется, что меня подозревают в чем-то из-за высокой суммы, на которую я застраховал свою жизнь.
— Это еще не приходило мне в голову, — признался прокурор. — Но вы правы. Сумма вашей страховки могла бы свидетельствовать об этих ваших намерениях. Прекрасно, вы утверждаете, что не имели их с тех пор, как женились. Однако как это можно соотнести с другими вашими высказываниями?
— С какими высказываниями?
— Дело в том, что из всех ваших речей явствует, что вы всегда хотели уйти в «то, от чего никто не застрахован». Я использую вашу формулировку. Итак, уйти в «незастрахованное», но уйти одному, оставив каким-то образом вашу жену в этом мире.
— Это правда, — признался подсудимый. — Я был не лишен высокомерия, свойственного всем мужчинам.
— Опять сплошные загадки. Что это значит?
Это значит, что из-за высокомерия он заранее считал, что вряд ли допустимо ввергать женщину в пучину неизвестности и тем самым обрекать ее на форму существования, которую сам он не принимает. Он считал свою жену чересчур слабой, а на самом деле слабым оказался он.