«Что это было? — думал взбудораженный Прометей. — Это же было мое собственное лицо! Что сие означает?»
Он поднялся и сел, забыв всякую осторожность. «Это было мое лицо, — бормотал он, — это было мое лицо. Что хотела Гея мне этим сказать?» Прометей понял, что эта встреча с самим собой была на самом деле посланной ему вестью, от разгадки которой, возможно, зависела его судьба, но это было пока что последней его связной мыслью. Чрезмерное напряжение сил так изнурило его, что мысли не держались в голове, а поскольку страх его улетучился тоже, то какое-то время, подперев голову рукой и почти испытывая чувство избавления, он тихо лежал на омываемом водою розовеющем берегу, над которым властно занимался день.
Солнечный диск оторвался от моря и, разливая сиянье, взлетал вверх, в небо, которое ширилось, чтобы вобрать в себя всю полноту света. Облака развеялись, серая дымка под стремительным натиском лучей разорвалась на серебристые полоски и медленно тонула в поднимающемся пурпуре, и, в то время как ночной и утренний сумрак, смешавшись, растворялись друг в друге, горизонт отступал перед россыпью бесчисленных островов и уплывал в шафрановом пламени неоглядных далей. Море вскипало огнистой пеной над черной пучиной, жадно тянувшей в себя берега. Высоко над тающей дымкой открылся небосвод, и, покамест все шире разливалась по небу дневная лазурь, взмахами крыльев невидимой жар-птицы уже заявлял о себе сокрушительный полдневный зной.
Прометей как завороженный лежал в искрящейся воде. Хотя он уже тысячи раз видел утро, подобная картина предстала ему впервые. У него было такое чувство, будто мирозданье вокруг него раздвигается в бесконечную ширь, а он, пребывая в самой его средине, остается всего только песчинкой. Способность мыслить понемногу возвращалась к нему, однако теперь все его мысли свелись к изумлению, а страх превратился в покорность. «Смотри, это всего только одно утро, — рассуждал он про себя, — всего только одно утро, а ведь они повторяются вечно! Постигаешь ты теперь волю твоего властелина? Вечно и неизбежно повторяется то, что так потрясает душу: вечен день и вечен свет, вечна ночь и вечны звезды! Гляди, как покачивается солнце, отражаясь в море, как в его пурпурном сиянии расцветают облака и острова! Вставай, возвращайся, пади ниц перед Кроносом и признайся ему в своем проступке! Быть может, он милостив и сократит тебе наказанье наполовину! Поторапливайся, не то будет поздно!»
В этот миг Кронос вышел из Чертога.
Прометей хотел встать, но услыхал, как лес приветствует наступивший день. Не вслушиваясь, он распознал ликующие голоса жаворонков, в которых тонул тысячеустый смех чижей и синиц. Воркованье больших голубей с пышными воротниками отвечало шуму прибоя, когда же в верхушках деревьев замяукали кошки, Прометей расплылся в улыбке, а раздавшееся вслед за тем утреннее блеянье коз его растрогало. Это Амалфея, подумал он, как-то они поживают, она и маленький Зевс? Все ли еще он качается меж ветвями ясеня? Или уже научился ползать? Малышу ведь самое большее пять тысяч лет!
Над морем потянуло запахом апельсинов и грибов.
— Поторапливайся: встань и лети обратно! — громко приказал он себе, но слова его заглушил равномерный стук.
— Добрый день, зеленые и красные дятлы, — прошептал Прометей, — добрый день, канюки, добрый день, птичье племя, добрый день, дорогой мой лес!
К стуку примешивалось верещанье, мурлыканье и свист, а также добродушное глухое клохтанье, похожее на всхлипы ветра. «Это веселые удоды с их хохолками и тонкими изогнутыми клювиками!» — думал Прометей. Восхищенный, повернул он голову на птичий зов, и тогда лес, который до сих пор, будучи на самом краю его поля зрения, выглядел темным столпом, подпирающим небосвод, раскрылся перед ним в таком прихотливом многообразии зелени, что эта часть острова Крит показалась Прометею такой же чудесной, как Вселенная. Улыбки пушистых сосен в тени мрачных пиний! Мерцанье бесчисленных звезд в лиственном каскаде одной-единственной оливы, обращенное в себя свечение тихого папоротника! Прометей глядел и не мог наглядеться. Как долго длилась его разлука с лесом!
«Если уж мне суждено быть замороженным, — размышлял он, — то пусть это хоть будет не зря, тогда уж я поваляюсь во мху, повидаю Амалфею, поиграю с маленьким Зевсом и полетаю наперегонки с журавлями!» В то же время он думал: «Возвращайся к Кроносу, пока не поздно! Не пренебрегай его милостью! Он сократит тебе наказание наполовину!»
На синеве, залившей теперь почти все небо, заклубилось первое облако.