Заплакала тут Гера, как плачет бессловесная соль. Слезы ее текли вовнутрь, отчего лицо ее пухло, а слова застревали в горле.
— Отвечай! — кричал Зевс. — От кого у тебя этот ублюдок?
Сжатые губы Геры стали серыми.
— Погляди на него, — сказал Зевс и, грубо схватив ребенка за пятку, поднял вверх.
Малыш запищал, а из его плоского задика Зевса обдало смрадом.
— Погляди на него, — ревел Зевс в отвращении, — рыжий, тощий и трясучий — разве он из рода богов? А-а-а, теперь он еще меня обделал! Прочь этого выродка!
Он раскрутил над головой маленькое зловонное существо и швырнул его вниз с Олимпа. В этот миг Гера подумала, что лучше бы ей никогда не покидать каменного сердца Кроноса, а в следующий миг она пожелала, чтобы ей когда-нибудь привелось так же схватить за пятку Зевса, как он схватил ее сына, и сбросить его в недра земли, в вечную тьму, где бы его погребла ночь. Она хотела вцепиться ему в горло, как зверь вцепляется всякому, кто обижает его детеныша, но, когда увидела, как он обтирает пальцы мхом постельки, ненависть ее вдруг стала холодной как лед и она вновь обрела способность думать.
«Я подниму против него братьев и сестер, и мы вступим в союз с Прометеем, — поклялась она себе. — Владычеству Зевса должен прийти конец! — И еще она подумала: — Мы посвятим в это дело даже детей, и нам необходимо будет перетянуть на свою сторону Кратоса и Бию. Они, конечно, тоже влюблены в эту раскорячку Афродиту, так пусть они ее получат! Это будет двойная месть!»
Она медленно поднялась. Собственное тело показалось ей чрезмерно тяжелым, и она с большим трудом стала на колени. Зевс наблюдал за нею, не помогая. Он был твердо убежден, что Гера его обманула, а поскольку приписывать такой грех собственным братьям ему не хотелось, то его подозрения пали на Прометея.
«Я с ним слишком доверчив и мягок, — думал он в ярости, — кто знает, какие козни он строит втайне! Он, несомненно, стремится к власти и потому подобрался к Гере. Так меня обмануть. Он мне за это заплатит! Уж я найду пути и средства это ему доказать и за это воздать!»
В неистовой ярости он удалился, чтобы приказать Кратосу и Бии впредь не спускать глаз с Прометея.
Когда он ушел, Гера почувствовала облегчение. Она поглядела на мох, где лежал младенец, и невольно подумала, что он и в самом деле мерзок лицом и сложением. «Должно быть, у Зевса иссякла сила, ежели он произвел на свет подобного сына! — размышляла она. — Косточки у него мягкие, ребра вдавлены! Я бы с ним только замучилась. Ну да ведь он бессмертен, стало быть, в целости и сохранности опустится во владения Геи, а уж она как-нибудь о нем позаботится. В конце концов, он ее правнук, и она с чистой совестью может что-нибудь для него сделать. Пусть он растет среди ее коз, это, наверное, самое лучшее для него. При случае я спрошу Артемиду, не видала ли она его там, внизу».
Теперь, когда она стала поспокойней, из глаз у нее побежали слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони, а потом погляделась в зеркальный горный хрусталь. «Какая я заплаканная и безобразная! — подумала она. — Ты и за это заплатишь мне, Зевс! Так оскорбить меня! Возвести на меня поклеп, будто я сошлась со Сторукими!»
Она умылась холодной водой и с удовлетворением почувствовала, как ее кожа снова натянулась. «Не могу же я прийти к Прометею взъерошенной вороной! Но как я попаду к нему незамеченной? Этот мерзкий немой Кратос ходит за мной по пятам. Надо его отвлечь, но как, но как?» Тем временем новорожденный, пущенный могучей рукою Зевса, описал дугу в небе: взлетев над Критским морем и перемахнув через Африку, он стал немного севернее спускаться на землю. Он летел три дня и три ночи, после чего упал на остров, который зовется Лемнос. От его удара о землю в ней образовался кратер, и, хотя Гефест был бессмертен, он сломал себе кости правого бедра. Стеная от боли, не в силах ни закричать, ни двинуться, лежал он на кремнистом поле, поросшем чертополохом. Вдруг он услыхал дребезжащий смех. Перед ним стояла черная морщинистая женщина, ростом с ворона.
— Никак вы, замечательные боги, уже выбрасываете друг друга из гнезда? — смеясь, спросила старуха.
От страха Гефест перестал кряхтеть. Старуха качала головой.
— Не больно-то рады собственным чадам! — бормотала она дребезжащим голосом. — Ни одно из моих созданий так бы не поступило, так бы не поступил и крокодил! И крокодил! — повторила она.
Не будь Гефест в таком отчаянном положении, он наверняка не издал бы ни звука из страха перед старухой. Но теперь он захныкал: