Афродита, которую каждый шаг по трудной дороге заставлял ворчать и хныкать, тотчас остановилась и оперлась на Ареево плечо.
— Кузнец, — сказал Аполлон, — давай меняться. Ты и для меня изготовишь золотую шкуру, ибо эта в самом деле нестерпимо воняет, а я для тебя буду придумывать новые слова. Ты же передашь их потом отцу и скажешь, будто они очень старые.
Гефест брезгливо сморщился. Казалось, будто предложение Аполлона пахнет для него еще хуже, чем невыделанная звериная шкура у того на плечах.
— Этого нельзя делать, это нечестно, — сказал он с возмущением.
Аполлон был поражен резкостью тона.
— Что значит «нечестно»? — спросил он. — Я никогда не слыхал такого слова.
Гефест вздохнул.
— Это страшное слово, — признался он. — Его всякий раз употребляла Гея, когда мне случалось сделать что-нибудь хуже, чем я мог. Такие изделия она бросала в болото, и мне приходилось ночью изготовлять их заново!
Он снова вздохнул.
— На то, чтобы быть честным, уходит очень много времени, — посетовал он. — Но иначе я не могу.
— Мне кажется, я это понимаю, — сказал Аполлон.
Арей и Афродита присели на траву.
— А тяжело тебе было у Геи? — спросил Аполлон.
— Очень тяжело, — тихо ответил Гефест. — Я рад, что ушел оттуда. — Он затряс головой. — У нее было просто ужасно.
— Ты должен мне об этом рассказать, — попросил Аполлон. — Я люблю рассказы, и больше всего самые страшные. Дочери Океана знают много интересных историй, про битву титанов и прочее, про чудовищ с сотней тысяч рук и голов и прежде всего — про древнего бога Урана, который состоял сплошь из небесной синевы. Но какой он принял конец — страх и ужас! Афина тоже любит слушать рассказы. Вообще она славный малый, хоть и девчонка. Нам троим надо держаться вместе! Старики потешные, они без конца ссорятся и с утра до вечера доказывают свою правоту. Гестия, правда, милая, но ужасно скучная. Артемида тоже ничего, но у нее на уме одни звери, а у Деметры одни растения! А вот с Афиной весело. Так будем дружить?
— С великой охотой! — сказал Гефест и тихо прибавил, чтобы не услышала Афродита: — Дай мне сперва исполнить отцово порученье. Потом я вам обоим сделаю золотые шкуры.
— Сделай что-нибудь и для Артемиды, — попросил Аполлон. Он доверчиво смотрел на кузнеца. — Знаешь, она ведь моя сестра. Она выцарапает мне глаза, если у меня будет что-нибудь такое, чего нет у нее. Что-нибудь для ее зверей, понимаешь?
— Ладно, — вздохнул Гефест, — сделаю что-нибудь и для Артемиды.
И они продолжали свой путь.
Тем временем Зевс взошел на золотую колесницу и подкатил к стенающей Гере.
— Как поживаешь, дорогая женушка, — спросил он, — радует ли тебя твое возвышение? Не могу и сказать тебе, как оно радует меня. А теперь призадумайся над тем, кто из нас властелин. У тебя для этого будет достаточно времени.
— Развяжи меня, — молила Гера, — я больше и пальцем не шевельну против тебя!
Зевс улыбнулся.
— Пальцем, возможно, нет, зато обеими руками.
— Развяжи меня, брат, камень разорвет меня пополам!
— Повиси еще немножко! — сказал Зевс.
Он крутанул колеса и покатил дальше. Прижимая к себе громоносный жезл, обозревал он моря и земли. Африка все еще горела. Берега дымились, а воды клокотали. «Это сделала моя молния, — думал Зевс, — моя рука! Теперь я обладаю властью над всеми вами! Теперь я испытываю то, что Прометей называет „счастьем“. Быть всемогущим — вот это счастье!»
Он свистом подозвал к себе Кратоса и Бию и отдал им какие-то приказания.
Смятение на Ниле
Прометей летел на Луну, чтобы поискать там металл, твердый, как железо, сияющий, как золото, и прозрачный, как тихая вода. Он знал, что Гефест мечтает о таком веществе, которое, не пропуская холода в его мастерскую, пропускало бы солнечный свет, а поскольку он припоминал, что где-то на Луне видел однажды мутновато-прозрачные круглые пластины, то ему хотелось приятно удивить новообретенного друга при его въезде на Олимп. В полной уверенности, что кузнец прибудет туда только к вечеру, Прометей на рассвете улетел, и когда он сверху увидел, как что-то золотое вкатывается на гору, то в восхищении подумал: это в гранитном подножии Олимпа отражается солнечный жар. Но потом Африку охватило пламя, и тогда, в страшном предчувствии, Прометей связал этот пожар с непонятным явлением, которое наблюдал утром, а это последнее в свою очередь — с прибытием на Олимп Гефеста и каким-то еще неизвестным ему деянием Зевса и поспешно полетел обратно на Землю.