— Клянись, — говорил Зевс, — клянись, что больше никогда не будешь выступать против меня!
Прометей глубоко вздохнул, но промолчал. Это было молчание пробуждающегося. До сей минуты он ждал приговора, который навечно упрячет его во тьму. Теперь в ушах у него гулко отдавались непостижимые слова, которым невозможно было противоречить.
— Развяжи ему ноги тоже, — приказал Зевс, и на сей раз Бия повиновался без колебаний. — Я не требую, чтобы ты клялся мне в повиновении, — сказал Зевс. — Клянись, что не будешь покушаться на мою власть!
Прометей молчал. Он тоже вспоминал сейчас лес, и свои мечты перед битвой, и берега иного мира в вечерних сумерках. Сейчас он метнет ему в лицо молнию, думал Кратос, и тут Зевс, скрестив руки на груди, произнес:
— Пусть будет мир между нами, Прометей. — И прибавил: — Видишь, Прометей, я обещаю тебе мир! Обещай и ты!
Тогда и Прометей скрестил руки на груди.
— Обещаю тебе мир, брат Зевс! — проговорил он, полный неукротимой надежды, и взглянул вверх, на небосвод, осенивший обе клятвы. Все хорошо, ликовало его сердце. Зевс вспомнил о прежних своих мечтах, он вернулся к началу, этим предложением мира Кронос побежден окончательно. Пусть будет мир! Под этим знаком да начнется новое царство!
Мгновенье оба молодых титана пребывали в молчании, со скрещенными на груди руками, потом, будто по уговору, одновременно их опустили. Выпрямившись, стояли они теперь на белом песке, один против другого, в равной мере исполненные молчаливого достоинства. Прометей протянул брату руку для пожатья, но Зевс едва заметным рывком схватил громоносный жезл, а Кратос и Бия мгновенно стали у него за спиной. Так они противостояли друг другу: на одной стороне — власть, на другой — мечта.
— Иди своей дорогой, титан, — молвил Зевс, — берегись пересекать мою! Мы обещали друг другу мир, так позаботимся же о том, чтобы никто из нас его не нарушил. Ты больше не ступишь на Олимп и на землю, которая его окружает, я никогда не приду в страну, которую ты изберешь для себя. Можешь, как прежде, жить в лесу, на Крите, в Африке, где пожелаешь, я же даю слово навечно обходить эту землю стороной. Можешь отправиться также в нижний мир, к Аиду, но тогда уж оставайся со своими навсегда, оттуда возврата нет. Таков, титан, приговор царя богов: что было когда-то между нами, миновало. Соблюдай мир, я буду хранить его! А теперь — в путь!
Ответа Зевс не ждал. Вихрем помчался он обратно на Олимп, а Кратос и Бия, плохо умевшие летать, колыхаясь и неуклюже взмахивая руками, последовали за ним. Прометей видел, как они летят следом, за темной тучей, и кажутся все меньше, сперва будто вороны, потом будто мухи, потом будто комары. А потом небо опустело, как его сердце. Погас и след от сияющих волос Деметры.
Прометей упал на колени.
— Будь ты проклят, обманщик Зевс! — вскричал он. — Будь ты проклят, царь, будь ты проклят, бог!
Его крик разнесся по пустыне и спугнул зебрят. Они жалобно захныкали.
— Да, да, вы нуждаетесь в помощи, — пробормотал отверженный и направился к берегу, однако, когда он показался над откосом, малыши во второй раз попытались подняться и, став наконец на шаткие ножки, подпирая друг друга, выбрались из ложбины и побрели в аравийскую пустыню.
Прометей посмотрел им вслед, смутно понимая, что они идут навстречу гибели от голода и жажды, прижимаясь друг к другу в сиротской беспомощности, спотыкаясь в песке и рискуя ежеминутно наступить на змею. И он смотрел и смотрел, как они бредут, понемногу тая вдали, пока совсем не исчезли, но все стоял над откосом и не трогался с места.
Из тины высунулся крокодил, вяло взглянул на него, потом зарылся обратно.
«Теперь я совсем одинок, — думал Прометей, — на Олимп меня не пускает Зевс, в море — Посейдон, в лес — Артемида.
Ушел и ворчливый кузнец Гефест, мой добрый товарищ. Деметра покинула меня, а старая Гея стала крошечной, как маковое зернышко, и что-то бессвязно бормочет. Что мне делать? Лучше всего мне пойти к моим братьям и сестрам в долину между черными реками, улечься рядом с Эпиметеем и вместе с ним грезить о прошлом. Пусть здесь дерутся и грызутся все кому не лень! Мне-то что за дело! Я отправляюсь вниз!»
Так он рассуждал сам с собой, как вдруг ему почудилось, будто из паркой тины доносится какой-то голос и шепотом называет его имя.
— Ах, матушка, — воскликнул он, — матушка Гея, верная, добрая моя! Я знал, что тебя тронут страдания твоего внука. Но скажи, что ты можешь для меня сделать?
— Ничего, бедненький мой сыночек, решительно ничего, — произнес голос.