Нет, с того вечера, когда она вдруг обнаружила, что живет у края пропасти, и поняла, что можно найти совсем иной путь, она уже не могла быть довольна своим образом жизни. Она все время думала о том, как ей уйти подальше от пропасти, и если до сих пор не смогла решительно порвать с прежним существованием, то не потому, что не хотела, а потому, что еще не знала, как выйти на новую дорогу. В любом случае жить как Юань Жуньшэнь она не собиралась. Она не хотела стать ни богатой барыней, ни госпожой профессоршей. Она верила, что люди должны жить в любви и мире, помогая друг другу. Но строить свое счастье на крови и поте, на слезах других людей… Она не будет больше паразитом. Как резки слова Ду Дасиня! Но она знала, что в них заключена правда, что сама она до сих пор была именно изнеженной барышней.
Ду Дасинь! Стоило ей мысленно произнести это имя, как ее настроение сразу изменилось, в ее душу словно проник луч света. Глядя на луну, она заулыбалась.
Ду Дасинь — теперь для нее это было не просто имя знакомого человека. Он был автором слов ее любимой песни. В его глубоко запавших глазах она прочла восхищение ее пением. Перед ее взором возникла его холодная, отстраненная усмешка, ей казалось, что эта усмешка преследует ее, отгоняет прочь все другие мысли. И что было странно: чем больше она старалась не думать об этом человеке, тем больше думала о нем. В душе ее словно разгоралось пламя.
Теперь ей стало казаться, что она начинает понимать его, что он тоже ставит во главу угла то, что она сама почитает как божество, — любовь. Но почему же для него любовь превратилась в ненависть? Это пока было выше ее разумения. Но только во всех его жестах и словах, во всем его облике, особенно в глубоко запавших глазах, она угадывала что-то непередаваемое, таинственное. Это была печаль, но не просто печаль. Его явно мучила какая-то скрытая боль, в глубине его сердца таилось безысходное страдание. Она еще не могла проникнуть в его душу, но, наблюдая его все прошедшие дни, она поняла, что душа у него благородна, как золотая, она словно ощущала биение его сердца. Ей показалось также, что он проявляет по отношению к ней особую нежность. Она еще раз припомнила прощальный разговор Стеньки Разина с его возлюбленной. Разве эти слова не написаны Ду Дасинем, не вылились прямо из его души? Внезапно она подумала: какое счастье быть возлюбленной Разина, слушать его речи. Но почему ее вдруг посетила такая смешная мысль? Ей стало неловко. И тут из глубины ее души пришел ответ: «Потому что я люблю Ду Дасиня».
Все ясно. Ее сердечная тайна раскрылась: она влюбилась в Ду Дасиня. Очень просто. И сразу стало легко на сердце, щеки порозовели, красиво очерченные губы приоткрылись. Небрежным движением руки она поправила тронутые ветром волосы.
ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ
Однажды под вечер Ду Дасинь пришел к Ли Цзиншу. Сестра и брат приняли его как обычно, но заметили, что за последние дни он еще сильнее похудел. Видеть это Ли Цзиншу было тяжело — ей казалось, будто солнце, такое прекрасное, медленно опускается за горизонт, а она бессильна чем-либо помочь, и остается лишь печалиться. Она смотрела в его выделяющиеся на исхудавшем лице пылающие глаза и говорила, почти что плача:
— Господин Ду, вы еще хуже стали выглядеть!
— Это неважно, — отвечал тот безразличным тоном.
— Как же неважно? — встревожилась Ли Цзиншу. По лицу Ду Дасиня пробежала гримаса страдания, еще более напугавшая девушку. Голосом, полным печали, она продолжала: — Господин Ду, послушайтесь доброго совета. Зачем вы себя так мучите? Работа, конечно, важна, но должна же быть мера. У вас впереди столько времени, почему вы хотите сделать все сразу? После вашего первого визита к нам вы день ото дня худеете, вы постоянно хмуритесь — что мешает вам облегчить душу?.. Поймите, господин Ду, здоровье важнее всего…
Ее интонации дышали искренностью, большие глаза под длинными ресницами излучали нежность; казалось, это любящая мать упрекает неразумного ребенка. Да, подумал Ду Дасинь, так с ним никогда не говорил никто, кроме матери. Его лицо просветлело, в глазах появился блеск. С благодарностью глядя на Ли Цзиншу глубоко запавшими, грустными глазами, он вздохнул.