Битой. Ну будет тебе, будет, Тони! Это всего лишь картина. Она тебя не съест.
Тони. Да кто он такой? Кто он, черт побери, такой?
Битой. Ты имеешь в виду портрет? Или художника?
Тони. Ты ведь только что был у него в комнате, так?
Битой. Ты говоришь о доне Лоренсо?
Тони. Да, да! О доне Лоренсо Марасигане — великом доне Лоренсо, у которого много гордыни и совершенно пусто в карманах. Он принимал тебя у себя в комнате? Он ведь говорил с тобой?
Битой. Он был очень любезен.
Тони. А я живу здесь месяцы, и он ни разу не пригласил меня к себе!
Битой. Но ведь он тебя не знает, Тони.
Тони. Он не желает меня знать! Он считает это позором — что я живу здесь! Ему стыдно, потому что его дом превратился в ночлежку! С чего бы только ему стыдиться, хотел бы я знать! Кто он такой, хотел бы я знать!
Битой. Ну, помимо всего прочего, он ученый, художник, патриот.
Тони. Да, он великий человек. Да, он великий художник. Да, он участвовал в революции. Ну и что? Мне-то что до его древней революции? Я все равно голодал, и меня все шпыняли, как хотели, несмотря на эту революцию, которой он чертовски гордится! Я ему ничем не обязан! И какого черта, кто он теперь? Обыкновенный нищий! Вот именно — всего лишь жалкий нищий старик! И у него хватает наглости смотреть на меня сверху вниз!
Битой. Откуда ты это знаешь?
Тони. Да знаю! Я с ним говорил. Однажды я ворвался к нему в комнату.
Битой. И он выставил тебя?
Тони. Отнюдь. Он был очень любезен, очень вежлив. Я зашел к нему рассказать про этого американца, который хочет купить картину за два куска, и он слушал очень любезно, очень вежливо. А потом сказал, что очень-де сожалеет, но ничем не может помочь. «Эта картина не принадлежит мне, она принадлежит моим дочерям. И если кто-то хочет купить ее, пусть говорит с ними». А потом он попросил извинить его, ему, видите ли, надо вздремнуть, и мне осталось только убраться. Ну да, он меня выставил — очень любезно, очень вежливо… Проклятый нищий! Но он за это заплатит! Я заставлю его заплатить!
Битой. Ты не находишь, что это глупо, Тони?
Тони (ухмыляется Портрету). Уж я знаю, где ударить побольнее!
Битой. Но что тебе сделал старик?
Тони. Когда его любимые дочери продадут эту картину — разве его чертово сердце не разорвется?
Битой. Вот почему ты так хочешь вынудить их продать ее?
Тони. А кроме того, этот американец, знаешь ли, обещал мне весьма приличные комиссионные.
Входят Паула и Кандида.
(Отворачивается от Портрета.) Ну как, милые леди, поймали крысу?
Паула (с гордостью). Конечно! Сестра никогда не промахивается!
Вместе с Кандидой начинают убирать со стола.
Тони. Она что — чемпион по крысоловству?
Кандида. Нет, просто эксперт.
Битой. Кандида состояла официальным крысоловом семьи с детских лет.
Паула. И даже ночью, даже в середине ночи, если кто-то из нас слышал крысиный писк, мы кричали: «Кандида, крыса! Кандида, сюда — здесь крыса!» И Кандида всегда просыпалась и приходила. Мы слышали, как она походит-походит, заглянет туда, заглянет сюда, а потом — раз! — внезапный бросок, короткая возня, слабый писк — и все. Кандида сонно возвращается к себе в постель. Ни одна крыса не уходила!
Битой. Как вам это удается, Кандида?
Кандида. Наверное, у меня к этому талант.
Тони. Это очень специфический талант, мисс Кандида.
Кандида (задумчиво). Да, и я собираюсь — как бы это сказать — развить его, развить из общих коммерческих соображений.
Тони и Битой обмениваются недоуменными взглядами.
В конце концов, какой толк в таланте, если его нельзя использовать для того, чтобы делать деньги?
Тони. В самом деле, какой?
Битой. Кстати, о деньгах. Тони говорит, что какой-то американец хотел купить эту картину.
Тони. Он и сейчас хочет.
Кандида. Мы уже не раз говорили мистеру Хавиеру — картина не для продажи.